Лонгриды https://olegchirkov.ru ru Sat, 04 Jul 2026 00:52:54 +0300 Стыд https://olegchirkov.ru/tpost/shame https://olegchirkov.ru/tpost/shame?amp=true Fri, 03 Jul 2026 00:26:00 +0300 Статья о неоднозначности уязвимости и чувства недостаточности в отношениях. О том, как избегая боли, мы закрываемся от близости. Рассказываю, как работать с этим в терапии и какие подводные камни ждут на этом пути.

Стыд

В основе многих невротических проявлений, в том числе и бесконечного стремления к совершенству и непрестанного желания стать «лучшей версией себя», довольно часто обнаруживается токсический стыд. Это тот стыд, который стал незаметным для самого человека, но изо дня в день побуждает его жестко критиковать себя и окружающих. Мы бежим этот марафон за идеальной формой, порой не замечая, как в итоге убегаем от самих себя реальных в попытках не встречаться со своей уязвимостью и переживанием стыда.

Вообще стыд — это важное переживание, можно сказать базовая, во многом необходимая социальная эмоция. Мы, люди, существа глубоко связанные друг с другом, и в древности изгнание из племени означало почти верную гибель. Стыд, судя по всему, и появился как чуткий регулятор, помогающий нам соотносить себя с окружением, чтобы не оказаться в изоляции. Близость нам необходима как воздух, ведь без неё мы теряем смысл жить. Но без стыда и умения осознанно через него проходить настоящая глубокая связь вдолгую вряд ли возможна.

Чем стыд отличается от вины

Переживать стыд — занятие крайне болезненное. По сути, это предвестник возможного отчуждения, тогда как одной из важнейших потребностей человека остается соединенность с другими. Стыд — это чувство, которое мы склонны испытывать, когда эта связь прерывается или находится под угрозой, из-за чего возникает риск подвергнуться презрению.

В психологической практике существует важное различие между виной и стыдом. Вина, как правило, живет на уровне поведения и отвечает на вопрос «Что плохого я тебе сделал?». Пережить вину нелегко, но здесь почти всегда просматривается путь назад. Можно извиниться, попробовать искупить содеянное или изменить свое поведение в будущем, и тогда обычно становится легче.

Стыд же заставляет человека задаваться совсем другим вопросом, бьющим по идентичности: «Кто я?». И внутренний критик отвечает: «Я плохой сам по себе, и что бы я ни делал, меня всегда недостаточно». Проблема переносится на всё мое «Я» целиком, заставляя чувствовать себя неполноценным, уязвленным, маленьким и изолированным. Ошибка в поступке субъективно превращается в позор на уровне бытия. В этой точке кажется, что пути назад нет, возникает ощущение «я уже проклят», и рождается понятное желание провалиться сквозь землю или сгореть на месте.

Точно так же в реальной жизни разделяются понятия обычного отказа и тотального отвержения. Если внутри человека живет оголенный провод токсического стыда, то любой бытовой отказ партнера может восприниматься как катастрофа.

Например, близкий говорит: «Я не могу сейчас поговорить, я занят». В норме это просто констатация факта — неготовность встретиться прямо сейчас из-за разности контекстов или усталости. Это отказ, но он не отменяет ценности другого человека. Умение принимать такой отказ — признак зрелости и уважения к границам.

Но для раненного токсическим стыдом человека эта фраза мгновенно искрит тотальным отвержением. Он слышит это как: «Я не хочу говорить с тобой, потому что ты мне неприятен». Происходит сильный удар по идентичности, комната заполняется леденящим одиночеством и беспомощностью. Пока мы бежим от этого страха, любая критика будет восприниматься болезненно.

Мы часто начинаем притягиваться к партнерам на идеализации тех качеств, которые вытесняем в себе, но как только эта пленительная дымка очарования рассеивается, перед нами проступает реальный другой — со своими шрамами и отличиями. И удержаться рядом можно, только научившись уважать эти различия, а значит — неизбежно встретившись со своим собственным стыдом.

2. Как формируется вросший под кожу стыд

Токсический стыд часто представляет собой глубоко усвоенный опыт отсутствия достаточной поддержки в детстве. Нередко в терапии мы имеем дело даже не с самим стыдом, а со страхом стыда.

Еще будучи младенцами, мы можем подвергаться невольному стыжению. Это происходит, когда значимый взрослый дает понять ребенку, что тот не справляется, и не контейнирует его тревогу или отчаяние беспомощности. Мама может сама очень нуждаться в помощи: она устала, не выспалась, не знает, как лучше. Ребенок считывает недовольное лицо, слышит пренебрежительные интонации, чувствует небрежные движения. Личность ребенка во многом формируется в глазах матери. И чтобы выжить и сохранить эту жизненно важную связь, младенец бессознательно выбирает спасительную идентичность: «Это со мной что-то не так, но зато я остаюсь связан с мамой».

Стыд усваивается, становится основой самоощущения, а когда человек вырастает, это чувство может подкрепляться аналогичным обращением со стороны учителей в школе или начальника на работе. Это и есть токсический стыд — вросший под кожу интроект, когда стыдящий другой вовне уже не нужен, человек сам начинает преследовать себя. Чем раньше он интроецирован, тем сильнее это влияет на тип привязанности в отношениях.

При избегающей привязанности, когда родители грубо вторгались и стирали личные границы, взрослый человек стремится удерживаться на безопасной дистанции из страха поглощения. При тревожной привязанности, когда близкие постоянно исчезали, формируется панический страх потери, толкающий к тотальному слиянию с партнером, где легко потерять себя.

Порой мы стыдим наших детей, даже не замечая этого. Например, даже часто повторяемая фраза «Я знаю, ты можешь лучше», сказанная с подтекстом, что сделанное тобой сейчас недостаточно хорошо, способна прочно вбить в ребенка чувство неполноценности.

Это и один из путей к формированию ложного идеального «Я» и нарциссическому вектору развития, где вытесняются настоящие переживания, а в почете остаются только контроль и успех. Любая ошибка в такой системе становится постыдным личным провалом, а развивающую обратную связь становится невозможно воспринимать. К среднему возрасту резервы могут истощиться, человек выгорает и встречается с депрессивными состояниями.

Более того взрослые нередко переносят свой стыд на детей. Когда ребенок шалит в магазине при всех, ему самому обычно не стыдно — стыдно родителям перед окружающими. Но они далеко не всегда могут пережить это свое неприятное чувство и, чтобы побыстрее избавиться от него, переносят аффект на ребенка, фигурально заражая его фразами: «Ну что же ты, не можешь поаккуратнее?» или «Как тебе не стыдно!». После этого ребенку становится очень просто во всем винить самого себя.

3. Телесные проявления стыда

Переживание стыда имеет под собой четкую телесную основу. В отличие от вины, которая часто втягивает других в процесс переживания, стыд изолирует. При этом изолированность создает именно взгляд другого, порой даже молчаливый. Стыд людьми практически не распознается в моменте, первыми его маркеры обычно замечают только психотерапевты.

В феноменологии стыда выделяется целый ряд телесных признаков. Голова может втягиваться в плечи, человек сжимается, стремясь стать меньше в размерах, и у него возникает отчетливое желание спрятаться. Происходит глубокий выдох или замирание дыхания. Нередко краснеют шея и лицо — это возбуждение, которое прерывается блокировкой дыхания и физической скованностью. Веки опускаются, контакт глаз полностью избегается, а на лице может застывать маска, напоминающая ощущение «потери лица».

Учитывая, что само тело может становиться поводом для стыда, здесь образуется своего рода двойная петля переживаний, мешающая психологическому проживанию. Когда телесный опыт презирается или высмеивается, он как будто остается заблокированным в теле, не преобразовываясь в полноценный психический процесс. В результате стыд соматизируется и усугубляется.

В шахматах есть понятие «цунгцванг» — положение, когда любой ход игрока только ухудшит его позицию. Стыд, который не получается прожить, — это своего рода психологический цунгцванг. Любое действие или бездействие человека, затопленного этим чувством, субъективно усугубляет ситуацию и ведет к психологическому проигрышу — потере собственного «Я».

Возникает ощущение: «Что бы я ни сделал, я уже недостаточно хорошо». Человек проваливается в неясное ощущение дискомфортной темноты, холода и бессилия, где главным ингредиентом неосознаваемого стыда становится чувство тотальной беспомощности.

4. Как маскируется приближение к стыду

Стыд — это самомаскирующаяся эмоция. Неспособность выдерживать её болезненность приводит к мгновенному включению защитных механизмов. Стыд часто превращается в клей, фиксирующий и удерживающий на месте большинство наших психологических защит. Из-за этого он становится сильным тормозом в обучении и развитии, выдергивая человека из полноценного контакта с миром.

Малейшее приближение к ситуации потенциального стыжения часто заставляет человека маскировать стыд другими проявлениями. Одной из таких масок становятся злость, гнев или даже ярость. Испытывать злость людям обычно легче, поскольку она дает краткосрочный выброс энергии и прилив сил для сопротивления или побега. Стыд же, напротив, обесточивает организм. Злость, не имея конкретного адресата вовне и будучи развернутой на себя, превращается в аутоагрессию, которая стратегически выматывает и может вести к паническим атакам или депрессивным состояниям.

Но даже когда эта злость нацелена наружу, это чаще проективная цель. Невольными адресатами становятся те, кто ближе, уязвимее и часто не защищен. Понимание того, что ты делаешь больно любимым людям, может приводить к «стыду стыда» и страху стыда, загоняя проблему еще глубже. Опознать истинных адресатов своего отвращения сложно, ведь это обычно те, чья любовь была нам жизненно необходима, а стыд как раз и появился, чтобы сохранить с ними связь.

Часто активно стыдят других те люди, которые сами глубоко находятся в стыде — они делают это проективно, чтобы не встречаться со своим чувством.

Другой личиной стыда становятся неуязвимость и контрзависимость. Когда доступа к стыду нет, человек блокирует свои болевые участки, создавая впечатление, что ему всё как с гуся вода. Он может быть вполне доброжелательным, но подлинного доступа к нему нет, что препятствует формированию глубинной связи. Сюда же относится проскакивание уязвимости в отношениях. Когда приближаться эмоционально слишком страшно, в близких отношениях партнеры могут сразу уходить в физический секс. Телесное сближение произошло, а психологической Встречи не случилось, из-за чего впоследствии часто остается лишь ощущение отвращения, тоски и пустоты.

Иногда защитой становится бесстыдство, эпатаж и цинизм. Это форма борьбы со стыдом через отлёт в противоположную полярность. Чувствительность блокируется настолько, что превращается в демонстративное совершение общепринято стыдных вещей с посылом «мне с этим прекрасно» (подобный феномен часто помогает молодежи преодолевать стыд не через аутентичное проживание, а через его тотальное отрицание). Это своеобразный протест против стыда, который одновременно служит маркером того, как много в окружении может быть лжи и лицемерия.

Наконец, стыд прячется за застенчивостью и смущением. Застенчивость — это естественная фаза развития отношений, здоровое чувство, формирующее способность нравиться окружающим через игривость. В детстве если взрослые принимают эту игру, у ребенка формируется позитивное самоощущение. Но если они вторгаются пристальным неодобрением, возникает застревание в стыде.

Смущение является своего рода передним краем стыда, «свернутым восторгом». В норме это тёплое, слегка дискомфортное чувство, регулирующее степень близости. Если не спешить и другие принимают мое смущение, то стыд растворяется в принятии. Но стоит поспешить — и этот горделивый восторг рискует обернуться фиаско, смущение становится болезненным стыдом и заставляет человека замереть в желании спрятаться.

5. Полевой взгляд на феномен стыда

В гештальт-терапии стыд рассматривается основательно и глубоко, постепенно смещая акцент с того, что происходит исключительно внутри человека, на то, что происходит в контакте и диалоге. Человеческое взаимодействие здесь описывается через теорию поля, где опыт взаимозависим: не только другой влияет на меня, но и я влияю на другого.

Наблюдающий влияет на наблюдаемое. Это важный момент, так как человек в стыде чувствует себя объектом наблюдения — по сути, предметом, который рассматривают, что стыдит его еще сильнее. Но парадокс в том, что стыдящий человек одновременно является активным наблюдателем, он субъект, а не просто объект. Стыд — это не его личный изолированный феномен, это то, что разворачивается между людьми.

Противоположностью стыда в культуре индивидуализма часто называют самоуважение и гордость. В этой парадигме подразумевается, что «Я» самодостаточно, а работа со стыдом предполагает развитие инструментальных навыков: держать телесную устойчивость, смотреть в глаза собеседнику, прямо говорить о важном. Предполагается, что выражение себя предопределяет способность справляться со стыдом.

В полевой же перспективе стыду противостоит близость, представляющая собой процесс восстановления связанности с другими в поле. Пока нет близости, помочь человеку как-то обойтись со своим токсичным стыдом бывает крайне сложно — любые инструментальные попытки могут приводить лишь к еще большему стыду. Стыд здесь не является чем-то постыдным, что требуется преодолеть волевым усилием. Это скорее сигнал о прерывании связанности и недостатке поддержки.

«Именно восприимчивость к миру, частью которого мы являемся и откуда мы пришли, является движущей силой, подталкивающей или вытягивающей процесс выражения себя, не наоборот»

Гордон Уиллер

Приоритетность близости как процесса, где восприимчивость играет главную роль перед инструментальным отношением к стыду, важна не только в терапии, но и в педагогике. Наша культура во многом пропитана стыжением, и мы часто становимся её невольными агентами: стремясь из лучших побуждений объяснить человеку очевидно разумные вещи, но не установив достаточного доверия, мы действуем в индивидуальной парадигме и рискуем лишь усилить его неосознаваемый стыд.

В одном исследовании у опытных психотерапевтов спрашивали как бы они описали стыд. Из огромного массива метафор всё их многообразие свелось к трем главным проблемным темам, маркирующим стыд: изоляция, беспомощность и ранимость. Когда же их спросили, что по их мнению помогает справлятья с переживанием стыда – удалось виделить другие темы: знания (как устроен стыд у себя и других), отношения (принятие и сочувствие с акцентом на самоподдержку) и творчество (способность творчески себя реализовывать).

6. Как превратить раны в шрамы

Один из жизнеспособных способов справиться с въевшимся токсическим стыдом — это не пытаться с ним воевать и не стремиться стереть его с лица земли. Ему важно дать право быть, легализовать его и научиться проживать, постепенно восстанавливая чувствительность в этом месте. Это необходимо, чтобы выдерживать внимание других и дифференцировать ситуации: где действительно полезно скорректировать свое поведение (здоровый стыд), а где важно защищаться, уходя от контакта или возвращая отвращение тем, кто стыдит.

В психотерапии это всегда вызов, так как сама ситуация терапии является положением усугубления стыда и зоной повышенного риска из-за открытости пред оценивающим взором. При затопленности стыдом любое действие или бездействие терапевта может трактоваться клиентом как стыжение — это во многом прогулка по минному полю.

Если терапевт не знает свой стыд и не умеет с ним обходиться, помочь другому вряд ли получится. В попытках помочь терапевты неизбежно сталкиваются со своим собственным стыдом, повышенной самокритичностью и стыдом причинять стыд другому, проходя через свое личное кладбище похороненных попыток помочь. Самый распространенный способ для терапевта скрыть свой стыд — это начать задавать много вопросов. Вопросы часто действуют как прожектор: они разоблачают и объективируют клиента, надежно скрывают самого терапевта и могут лишь усиливать действие стыда.

Поэтому критически важна работа не инструментальной включенностью, а присутствием терапевта — его способностью делиться собой и своими реальными переживаниями в контакте. Когда терапевт делится собой, в этом нет давления, это не попытка вскрыть границу.

«Присутствие моего терапевта позволяет мне конфрантировать самого себя, зная, что у меня есть мудрый свидетель, и верить, что я буду принят без суждений или оценок»

Джозеф Зинкер

При работе со стыдом важно увидеть и феноменологически описать человека шире, чем он видит себя сам под давлением внутреннего критика. Полезно заметить то хорошее, что ускользает от него, но заметно со стороны, чтобы он увидел отраженными свои ценные части и смог обнаружить, какие еще чувства есть в поле его «Я».

Работа со стыдом — это работа со всей эмоциональной осознанностью, ведь стыд часто упакован в сложную смесь чувств, где у каждого человека свой индивидуальный паттерн.

На пути самостоятельной и терапевтической практики самоподдержки могут быть полезны следующие ориентиры:

Развитие самосострадания. Исследования показывают, что умение сочувствовать себе и развитое сострадание к себе бывают гораздо важнее высокой самооценки. Низкая самооценка обычно оказывает мало негативного влияния на людей с высоким уровнем сострадания к себе, помогая эффективно справляться с самокритикой.
Обращение к опыту тепла. Важно выявлять и вспоминать прошлые переживания тепла, отзывчивости и принадлежности. Воспоминания о тепле способны смягчать влияние стыда при депрессивных состояниях. Критика и теплота — это не два конца одного континуума, а скорее два отдельных процесса, и тщательное выявление ресурсов теплоты крайне важно для содействия самосостраданию. На этом строится работа с метафорической фигурой хорошего родителя и терапия привязанности. Мы не можем изменить прошлое, но можем строить новые нейронные связи и перепрошивать телесный опыт через воображение и интернализацию заботы. А то, что нельзя получить от себя или других, — придется отгоревать, ведь часто именно на пепелище работы горя и вырастает настоящая близость.
Легализация злости. Порой именно невозможность разозлиться и вернуть отвращение, повернутое в результате стыжения на себя, удерживает стыд внутри. Как только удается осознать вытесняемый источник стыда, рождается злость. Если её признать, она дает силы развернуть агрессию изнутри наружу (в прямом или символическом контакте с адресатом), и тогда стыд перестает быть токсичным. При этом важно помнить: не стоит винить врагов только ради снижения нагрузки. Стыд бывает полезен, когда он побуждает людей менять поведение, несущее страдания другим.
Снижение нагрузки стыжения в коммуникации. Помня о том, что стыжение — это попытка отобрать достоинство другого человека, в общении полезно использовать «Я-высказывания» и протоколы экологичной обратной связи. Без доверительных отношений любые объяснения разумных вещей человеку с чувствительным отношением к критике, скорее всего, будут малоэффективны.
Творческая самореализация. Использование различных форм творчества позволяет войти в состояние потока и дать нашему «Я» больше необходимой спонтанности.

Движение к себе реальному, уязвимому и многогранному постепенно переплавляет перфекционизм в сочувствие. Так наши раны могут со временем превращаться в шрамы. Они больше не кровоточат, но остаются чувствительными на всю жизнь, превращаясь в наши уникальные судьбоносные татуировки. Близость вдолгую — это не просто везение, а кропотливый труд раз за разом не врать самому себе, прояснять, проговаривать свои чувства и выдерживать чувства другого. Когда близость — это танец, то даже если ошибся, можно просто танцевать дальше.

Гештальт-терапия предполагает прежде всего диалогичное, феноменологическое исследование — то есть изучение того, что реально происходит, а не того, что должно происходить. Все схемы и описания вторичны: мы можем опираться на них только как на гипотезы, всегда сверяясь с тем, как это ощущает сам человек.

Терапевт — эксперт по процессу, но не по контенту жизни клиента. Предпринимая шаги в сторону распознавания и принятия стыда, мы решаем больше чем утилитарную задачу — это путь к большей свободе и ответственности через вызов и сострадание к себе.

В заключение хочется вспомнить мудрый и трогательный отрывок из повести Марджери Уильямс «Плюшевый Кролик», написанной в 1922 году, который Мэрил Пауэл назвала другой историей освоения стыда — через любовь:

«Кожаная Лошадь жила в детской дольше всех других. Она была настолько старой, что её шкура местами протерлась так, что просвечивали швы, а большую часть ниток из её хвоста выдрали, чтобы нанизать на них бусы. Она была мудра, ибо повидала длинную череду механических игрушек: как они приходили хвастаться и важничать, как у них вскоре ломался ходовой механизм и как они погибали, и она знала, что это всего лишь игрушки, которые никогда не станут ничем другим. Потому что детское волшебство – это необыкновенная и чудесная вещь, и только таким старым, мудрым и опытным игрушкам, как Кожаная Лошадь, дано понять, что это такое.

— Что значит настоящий? – спросил однажды Кролик, лежа рядом с Кожаной Лошадью в детской возле каминной решетки, пока няня не пришла убирать комнату. – Это значит, что у тебя есть штучки, которые жужжат внутри, а снаружи торчит ключик?

— Настоящий не означает то, как ты сделан, — ответила Кожаная Лошадь. – Это то, что с тобой происходит. Когда ребенок очень-очень долго любит тебя, не просто играет с тобой, а по-настоящему любит тебя, вот тогда ты становишься Настоящим.

— А это больно? – спросил Кролик.

— Иногда, — сказала Кожаная Лошадь, потому что всегда была честной. – Но когда ты Настоящий, ты не против, чтобы было больно.

— Это происходит сразу же, как будто тебя заводят, — продолжал Кролик, — или постепенно?

— Это происходит не сразу, — сказала Кожаная Лошадь. – Ты превращаешься. Это занимает много времени. Вот почему это не часто происходит с теми, кто легко ломается, или у кого острые края, или кого нужно бережно хранить. Обычно к тому времени, как ты становишься Настоящим, почти вся твоя шерсть выдирается, глаза выпадают, крепления расшатываются, и ты становишься очень потрепанным. Но все это совершенно не имеет значения, потому что когда ты Настоящий, ты не можешь быть некрасивым, разве что только для тех, кто ничего в этом не понимает».

Иллюстрация:
Пауль Клее. Призрак гения. 1922. Шотландская национальная галерея, Эдинбург

]]> Феноменология горя https://olegchirkov.ru/tpost/phenomenologia-gorya https://olegchirkov.ru/tpost/phenomenologia-gorya?amp=true Fri, 03 Jul 2026 13:28:00 +0300 Исследование грусти и работы горя в психотерапии. О том, как нелинейный процесс прощания с отжившим помогает преодолевать кризисы, защищает от превращения в «функцию» и открывает этическое измерение жизни.

Феноменология горя

Рассказываю о ценности и многослойности грусти как эмоции. Разбираю мифы о горевании и показываю как работа горя помогает развиваться и делать этический выбор.

В культуре, ориентированной на успех и позитивное мышление, грусть часто воспринимается как досадная слабость или тупик. Однако в терапевтической практике обнаруживается удивительный парадокс: именно в способности выдерживать горевание скрыты корни нашей адаптивности и творчества.

Запрещая себе проживать потери, мы незаметно для себя блокируем и жизненную энергию. Как устроена внутренняя анатомия наших расставаний с прошлым, и почему умение прощаться парадоксальным образом возвращает нам способность по-настоящему присутствовать в настоящем?

Грусть - важное чувство, проживать которое я большую часть жизни не умел. Прятаться от него, вытеснять конструктивным мышлением, отвлекаться в захватывающих делах – это пожалуйста, а вот, чтобы замечать грусть, давать ей право быть в моей жизни, понимать её и уж тем более находиться в ней как важной составляющей жизни, тем более воспринимать грусть как путь к радости - это я начал познавать только в психотерапии.

Что же такое грустить? Мне нравится три мысли на этот счет.

Первая, что грусть – это способ заметить, признать и дать возможность чему-то важному и ценному уходить из моей жизни. Провожать в душе безвозвратную потерю. Признавать, что выборы, которые я делаю неизбежно лишают меня чего-то в этой жизни. Грусть - это путь прощания и прощения себя и других за невозможность соответствовать всем ожиданиям.

Второе, что грусть помогает принимать неоднозначность, неопределенность и неподконтрольность жизни. Жизнь разрушает иллюзию, что выбор это открытая коробка конфет в круглосуточно открытом магазине, где всегда можно рационально выбрать себе то, что хочется. Невозможно видеть полную картину и предугадать последствия своего выбора. Это не отменяет важности осознанного выбора, именно выбор помогает возвращать себе субъектность и самоуважение. При этом, проходя через такие выборы и хаос жизни, раз за разом, приходится признать, что выбор - это все-таки прыжок в неизвестность. Грусть помогает проститься с комплексом персонального всемогущества и примириться с сомнениями, а не отказаться от них.

И третье. Грусть греет в сердце место для чего-то нового. И далеко не всегда сразу ясно, что это за новое. Иногда это понятно, иногда это лишь смутные ощущения, но часто это новое может вызреть только на пепелище старого. Не отпуская отживающее, уходящее, я и не даю шанса появлению нового. И грусть - это способ дать шанс этому новому прийти в мою жизнь.

Я не претендую на всю полноту и законченность понимания, что такое грусть, но такое понимание помогает мне видеть в грусти много важного, светлого и даже радостного.

Мы привыкли думать о горевании только как о сильной реакции на такие серьезные утраты, как смерть или развод. Но горевание является естественным психологическим откликом вообще на потерю или перемену, это способ психики переработать и приспособить наш внутренний мир к изменившейся реальности.

Грусть, печаль, скорбь — это эмоции, сопровождающие горевание, но если они блокируются, например, как социально неприемлемые или из идеи о важности счастья и позитивного мышления, человек не только не может в полной мере проживать процесс горевания, но и как следствие - становится менее адаптивным, спонтанным, энергичным.

Мифы о горевании

Как неопознаваемый и непроживаемый стыд стоит на пути эмоциональной спонтанности, текучести, а значит и витальности в целом, так и трудность с процессом горевания или застревание в нём часто становятся препятствием для творчества, развития и построения новых отношений. При этом даже в терапевтической среде есть такие представления о том, что такое горевание и как с ним быть, которые порой не помогают, а, наоборот, мешают проходить человеку через потери, разочарования, кризисы.

Вот три наиболее часто встречающиеся, на мой взгляд, мифа о горевании:

1. Есть правильное, единое для всех представление о том, как горевать

2. Горевание - это линейный однонаправленный процесс, всегда имеющий определенные начало, динамику и конец

3. Пока предыдущие потери не отгореваны в полной мере, построение новых отношений невозможно

Но на своем личном опыте, в своей практике я убеждаюсь, что дело обстоит несколько по-иному:

1. Каждый горюет по-своему, нет единого для всех правила как оно должно протекать

2. Динамика горевания сложно предсказуема, нелинейна, неоднонаправленна

3. Горевание может продолжаться в новых отношениях и это нормально, а не свидетельство незакрытых до этого отношений или кризисов

После того, как в 1969 году Элизабет Кюблер-Росс, американский психолог швейцарского происхождения, в своей книге «О смерти и умирании», ставшей популярной, выделила пять стадий (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие), через которые, как она считала, проходят больные после того как узнают о смертельном диагнозе, эту модель стали использовать много где, в том числе и для процесса проживания горя вообще, что не было корректно.

Как часто бывает с популярными теориями, многие психологи начали опираться на эту модель и чем сильнее была их приверженность, тем чаще они не помогали, а как раз усложняли людям проживание их потерь, подгоняя происходящее под выдуманные рамки. Тем самым порой усугубляя процесс сомнения в себе и самообвинения клиентов - усиливая тем самым стыд, который блокировал естественные индивидуальные эмоциональные процессы человека. Постепенно в исследованиях выяснилось, что в работе горя нет четко очерченных этапов, горевание может происходить по-разному, в том числе и волнами, внахлест, хаотично и непредсказуемо, слишком много разных факторов на это может влиять.

В этом смысле ключевым рабочим и работающим методологическим основанием в гештальт-терапии остается феноменологическое исследование, всегда подчеркивающее индивидуальный и полевой характер психологического процесса, а не постановку диагноза или наклеивание ярлыка. Модели могут быть полезны, если видеть в них не панацею и трафарет, а всего лишь временную попытку обобщения опыта, имеющую существенные ограничения. Проходит время и появляется новая модель, которая часто опровергает или существенно меняет и расширяет предыдущую.

Так например, в 1999 году исследователями горя из университета Утрехт (Нидерланды) Маргарет Штребе и Хенком Шат была разработана модель двойного процесса в совладении с тяжелой утратой, где о горевании уже говорится как о динамическом колебательном процессе между полярностями проживания скорби (ориентация на потерю) и деятельного восстановления (ориентация на совладание). То есть горевание, и это особенно заметно в кросскультурных исследованиях, может выражаться совершенно по-разному, в том числе и в виде конкретных дел, которые человек совершает, чтобы быстрее восстановиться.

Еще одно заблуждение, которое часто внушают некоторые психологи – пока ты не отгорюешь предыдущую потерю, ты не сможет построить новые отношения. Но иногда именно новые отношения и помогают заметить, принять и отпустить прошлое. В некотором роде психотерапия такими отношениями часто и становится, но это не значит что именно так обязательно и должно быть. Порой терапия просто помогает осознавать как это происходит в других отношениях, а происходящее в терапевтических отношениях помогает более осознанно с этим обходиться.

Феномен грусти: от эволюционных защит к способности любить

Одно из самых сложных, противоречивых и загадочных чувств – это грусть. Сложное, потому что предаваться печали многим кажется опасным занятием, которое отвлекает от созидательной радости и счастья, более того, кажется что грусть может затопить, поглотить настолько что лишит сил жить, превратившись в кошмарную депрессию, быть в которой никому не пожелаешь и выйти из которой мучительно сложно.

Противоречивое - потому что грусть может переливаться множеством оттенков и отзвуков от душевного томления в безотчетной тоске и мучительных переживаний тёмной ночи души до светлой меланхолии и предчувствия свежего дыхания жизни. Грусть может как лишать сил действовать, так и наполнять тихой радостью сопричастности с другими и создания новых смыслов.

Загадочной же грусть предстает нам по причине того, что несмотря на все страхи и опасения, она является неотъемлемой частью любви и роматических образов в музыке, поэзии, искусстве, да и жизни вообще, ведь как известно «на три четверти мы состоим из слез», даже если отчаянно противимся этому. Более того грусть является неизбежным ингредиентом мистических и трансцендентных переживаний человека.

Трудности с проживанием грусти, особенно в таком наиболее сгущенном процессе как горевание, очевидно связаны с обьективной сложностью проживания боли и запретами, а значит и страхом, злостью, стыдом надежно «защищающими» от соприкосновения с наиболее уязвимыми темами и частями себя, порой травмированными и вытесняемыми. Тем более когда и в культуре эти защиты старательно культивируются. Но грусть как раз и создана природой и призвана эволюцией, чтобы проходить боль потерь и отчуждения насквозь, обновляясь, чтобы не только выживать, но развиваться как чувствительный организм и расти психологически и духовно.

Кроме того, что грусть помогает прощаться с ценным, но отжившим, греет место в сердце для нового и усиливает стремление найти смысл, она учит состраданию и открывает сердце для любви. Без грусти любовь невозможна, именно грусть помогает проживать неизбежное разочарование после идеализации, и в другом, и в себе. Чтобы встречаться, а не завоевывать; затрагиваться, а не соблазнять; принимать, а не стремиться изменить. Я скажу даже более радикально - не познавший грусть, любви в полной мере недоступен.

Ханна Сигал, известный британский психоаналитик, еще на заре своей карьеры, работая с художниками заметила, что причиной их творческого кризиса часто обнаруживалась трудность с переживанием горевания. Это привело Сигал к исследованию корней креативности в депрессивной позиции и развитию психоаналитической теории эстетики, где в центр помещается способность человека горевать.

Грусть и другие эмоции

Если посмотреть шире, то можно сказать, что горевание это важный, необходимый процесс естественного обновления, а значит изменений вообще. Без грусти и её оттенков невозможно ни прощаться с отжившим, ни признавать ценности уходящего, ни бережно относиться к настоящему, ни переплавлять боль в надежду и новые смыслы.

Одной из составляющих горевания являются и такие базовые эмоции как злость и отвращение. Именно они помогают признавать необходимость изменений и отодвигать, отдаляться от того, что изживает себя, утрачивает важность, начинает отравлять жизнь.

Одной из самых сложных эмоций процесса горевания является вина. С одной стороны это вина за выход из слияния (с другим, привычным укладом жизни, ценностями), но, с другой стороны, ей противостоит экзистенциальная вина, вина за потенциальное предательство подлинности своей жизни ради обыденного и поверхностного сохранения статус-кво.

Распутать этот сложный клубок переживаний и предназначено гореванию, метафорическим символом которого я бы назвал птицу Феникс или Жар-Птицу, которая должна сгореть, чтобы возродиться обновленной. Процесс оплакивания потери и зарождение совершенно нового на пепелище сгоревшего старого и есть горевание.

Динамика грусти

В грусти невозможно увязнуть, чего многие боятся, если она проживается всем собой, как телесный, эмоциональный процесс, как экзистенциальный опыт, вязнут как раз в руминациях, мыслительной жвачке, невротическом стыде, как способе не допустить переживание грусти. Именно так, как правило, приходилось приспособиться ребенку ко взрослым, неспособным самим выдерживать грусть, передавая это «наследство» через поколения.

Если я могу плакать, значит я уже не потерян для себя, мира и других. Потому что кроме того, что слезы облегчают страдания (это доказано научно), они еще и помогают разглядеть лучшее в себе и Другом и говорят яснее тысяч самых правильных слов.

Грусть как процесс, осознанно проживаемый всем собой, когда приходит время для этого, замедляет и может на время обесточивать. Для человека погруженного по макушку в культуру всепоглощающего успеха и позитива это кажется неоправданной тратой времени, но именно это замедление и есть природой и эволюцией обусловленная способность человека обновляться и восстанавливаться через расслабление, соединение с подлинностью себя и сострадание к другим. Без этого я незаметно превращаюсь в функцию, робота, машину.

Без возможности грустить происходит огрубление и отсоединение от себя и других - живых, человечных, полноценных. Когда это длится годами, десятилетиями, всю сознательную жизнь, неудивительно как трудно бывает вернуться к своей природе. И для этого нам нужен Другой, открытый для всех чувств сам и принимающий, позволяющий, помогающий с их проживанием своим присутствием. Повезло если жизнь сведет с таким человеком. Вдвойне повезло если изначально это был кто-то из близких в детстве. Но с годами, везение, как и невезение, всё неотвратимее превращается в выбор самого человека.

Не полностью пережитые утраты, другими словами перемены, к которым мы не адаптировались, омрачают нашу жизнь, ос лабляют нашу энергию и ухудшают нашу способность устанав ливать отношения. Не будучи в состоянии горевать, мы стано вимся заложниками старых ценностей, оторванных от реальности мечтаний и токсичных надежд, остаемся за пределами настоящего.

Восстановление и сопровождение процесса горевания в широком смысле слова и является фундаментальной задачей психотерапии. Потому что там, где есть пространство для переживания горя, найдется место и творчеству, и развитию, и любви.

«Избежать горя могут только те, кто избегает любви. Смысл в том, чтобы чему-то научиться у горя и остаться уязвимым для любви»

Джон Брантнер

У горевания мрачноватый имидж, оно и понятно, ведь речь о потерях. Но есть еще такие оттенки горя как светлая печаль, смех сквозь слезы, ожидание «восхода солнца после долгой тёмной ночи души» и даже черный юмор на эту тему. Всё это про горевание; конечно, всему своё время, но в некотором смысле мы обречены на горевание, в разных его оттенках и тональности, им пропитана вся наша жизнь. Грусть не уничтожает радость, они предопределяют друг друга, тем более что обратной стороной потерь является обретение.

Не умея терять и прощаться, мне труднее обретать качественно новое. Захват и количественное наращивание возможно, а вот вызревание, прорастание и обретение нового качества будет скорее затруднено. Нарастить привычное можно и через усилие, а вот для создания качественно нового, будь то состояние, отношения, понимание или ценности, приходится проходить сквозь символическое умирание и рождение вновь. Через отвращение и злость, стыд и грусть, интерес и радость, слезы и смех. И здесь трудно отделять одно от другого. Более того, с опытом мы всё отчётливее замечаем сложнопереплетенную и взаимоопределяющую приходу переживаний.

Этическое измерение горевания

Горевание как глубокая, затрагивающая весь организм, объёмная работа грусти делает еще одно важное дело - развивает этическую составляющую человека, до/ре/формирует то, что делает человеческий организм Человеком, способным отличать свет от тени, добро от зла, приемлемое от недостойного. Как твердое, но не застывшее; как связанное с логическим, телесным, эмоциональным, а не противостоящее им.

Так эстетическое активизирует этическое. В некотором роде думаю можно сказать, что так "отрастает" совесть – не как моральный императив, а как осознание своей субъектности и связанности с другими. В этом, в том числе, смысл психологической боли. Она помогает вырасти над собой рациональным и отдельным. Поэтому это так тяжело: это похоже на фазовый переход в совершенно иной слой жизни, где полевое становится феноменальным. Интересно что в терапевтическом пространстве мы часто движемся к этому же: только от феноменальных полей каждого к феноменологическому полю между нами, частью которого мы и являемся.

Этика пробуждается в эстетике (в её изначальном смысле как философии чувственного познания мира), и раскрывается в интерсубъективности. Там же где приоритезируется рациональность и отдельность, где блокируется взаимосвязанность и чувственность, где холодный рассудок не поддержан воплощенной телесностью и эмоциональным присутствием, – там связь превращается в инструмент и убивает все живое в себе и других. Это и есть путь к психопатологии, где полнокровное присутствие редуцировано, который неизбежно ведет к страданию, даже если внешний фасад старательно ретушируется. И тогда возможный способ оживить это место – встретиться с болью и пройти через горевание - человеку, обществу, человечеству. Для этого нужен другой, другие, способные поддержать этот процесс своим присутствием.

Горе и экзистенциальные переходы

Невозможно взрослеть не проходя через кризисы. Там, где не дается достаточно места грусти, потом активируется, разрастается, усугубляется горе. И сколько не прячься и не бегай от боли, чтобы быть живым, рано или поздно с ней придется встретиться. Проходя через нее, я движусь не в темноту как кажется сначала, а сквозь нее, к свету как ясности этического измерения жизни. И похоже этика одно из самых труднодоступных измерений, путь, к которому неспроста усеян ужасами. Пока смысл не извлекается, уроки требуют повторения.

Кроме оплакивания потерь и рождения нового, горевание помогает взрослеть, принимая разочарование и прохождение сквозь потери как естественную часть жизни. Горевание открывает плоскость неизбежности и учит тому, что жизнь это не столько линейное поступательное продвижение вперед, сколько колебательное движение между полярностями и поиск подходящих такта, ритма, темпа. Мы постоянно балансируем в конфликте потребностей и амбивалентности переживаний, между хаосом и стремлением к порядку, потребностью в близости и одиночеством, поиском смысла и непознаваемостью жизни.

Горевание помогает осознать иллюзорность ожидания исключительно совершенного мира, полезных законов, заботливых правителей, рациональных людей вокруг. Горевание обнажает тщетность попыток улучшить мир, показывает как в попытках неотступного стремления к идеалам мы порой лишь усиливаем страдания и подталкиваем себя и других к разного рода зависимостям, пытаясь этим в моменте анестезировать боль от встречи с экзистенциальными данностями жизни. Горевание, порой не сразу, постепенно, от потери к потери, помогает примиряться с несовершенством в себе и других, а значит неизбежно учит сочувствовать, а не обвинять; просить, а не требовать; заботиться, а не преследовать.

В конечном счете горевание учит отпускать невозможное, помогает принимать ограничения и тогда искать реальные решения в предлагаемых обстоятельствах, а не ждать идеальные способы оставаться в мире «бесконечных возможностей» и «объективной истины». Начать жить в субъективном пространстве своих выборов, приветствуя их ограничения и неизбежность конфликтов, но и не отгораживаясь от пользы различий насколько это возможно, в том узком, если смотреть физически, и, одновременно, невообразимо широком и глубоком, темпорально говоря, промежутке времени, который нам доступен, но в любой момент может закончиться. Это и есть обретение жизни. Пока мы живы. Жизнь ведь идет прямо сейчас, другой не будет.

Алхимия обновления

Для этой статьи в качестве иллюстрации я выбрал миниатюру «Феникс» (вы видите её в самом начале статьи) из легендарного Абердинского бестиария XII века, оригинал которого сегодня бережно хранится в коллекции старинных манускриптов библиотеки Абердинского университета в Шотландии.

Создатели этой миниатюры оставили нам не просто образ мифической птицы, а точную инструкцию по внутреннему обновлению. Перед нами оригинал средневековой миниатюры «Феникс» из легендарного Абердинского бестиария, созданного в XII веке в Англии. Древние бестиарии были не просто каталогами животных, а глубокими психологическими и философскими книгами, где через повадки существ объясняли устройство человеческой души.

Согласно латинскому тексту, сопровождающему этот рисунок, Феникс живет в Аравии пятьсот лет. Почувствовав приближение старости, угасание сил и тяжесть прожитых лет, птица не пытается судорожно удержать уходящее прошлое. Вместо этого она совершает сознательное усилие — собирает по крупицам ароматные травы и благовония (ладан, мирру и специи), выстраивая из них свой погребальный костер.

Затем Феникс поворачивается лицом прямо к солнцу, как это и запечатлено на миниатюре, и начинает неистово бить крыльями, раздувая пламя от солнечных лучей. Он сам сжигает то, что отжило свой век, чтобы превратиться в пепел. В тексте бестиария особо подчеркивается: «Феникс означает обновление прежней энергии после символической смерти».

С позиции психотерапии эта древняя аллегория раскрывается удивительным образом.

«Ароматные травы» — это ценный опыт, смыслы и те самые отношения, понимание или ценности, которые мы бережно собираем на протяжении жизни. Нам нужно признать их важность, прежде чем отпустить.

«Раздувание пламени крыльями» — это и есть активный, тяжелый процесс горевания. Птица не просто пассивно ждет, она совершает работу и душевное усилие, встречаясь лицом к лицу с экзистенциальными данностями и ограничениями реальности.

На пепелище старого, согласно древнему преданию, сначала рождается маленький, хрупкий и уязвимый червь, который лишь со временем трансформируется в новую сильную птицу.

Это важное напоминание о том, что после потерь и символического умирания нам жизненно необходимо время на адаптацию, уязвимость и постепенное вызревание нового качества жизни.

]]> Ловушка понимания: почему мы всё знаем, но не можем измениться https://olegchirkov.ru/tpost/changes https://olegchirkov.ru/tpost/changes?amp=true Fri, 03 Jul 2026 11:54:00 +0300 О конфликте между сознательным стремлением к изменениям и той скрытой частью психики, которая хранит верность уже знакомым способам жить, даже если они причиняют боль.

Ловушка понимания: почему мы всё знаем, но не можем измениться

Разбираю как происходят качественные изменения в психотерапии. Почему это длительный, нелинейный, многослойный и часто парадоксальный путь. Чем это похоже на взросление. Как связаны рациональная логика и бессознательное в этом процессе. И предлагаю свой вариант того, что можно назвать зрелостью.

В обычной жизни мы часто думаем, что изменения происходят через логическое объяснение и понимание. Что, если человек достаточно умен, то рано или поздно он сможет изменить свою жизнь. В этой логике страдание или хождение по кругу выглядит почти технической ошибкой: нужно лишь правильно распознать внутренний механизм и заменить его более здоровым способом существования. Или вовсе не признавать собственную боль, раз за разом переводя взгляд туда, где необходимо выбрать правильное, рациональное и управляемое.

Но человеческая психика устроена значительно сложнее. Часто человек действительно понимает, что разрушает отношения или снова и снова выбирает недоступных людей, но при этом продолжает двигаться по тому же самому внутреннему маршруту — как будто внутри существует какая-то другая воля, не совпадающая с его сознательными намерениями. Даже если кажется, что перемен действительно хочется, какая-то более глубокая часть психики продолжает хранить верность прежним способам жить.

Именно здесь становится особенно заметен внутренний конфликт между рациональным мышлением и бессознательным. Сознанию почти всегда важно чувствовать, что жизнь поддается управлению и контролю. Что происходящее можно удержать внутри ясной внутренней картины. Но бессознательное устроено иначе. Оно не слишком интересуется непротиворечивостью нашего рассказа о себе. Но может прорываться в сознание через навязчивые повторения, внезапные аффекты, странные сны, необъяснимые реакции — через те состояния, в которых человек словно перестает быть хозяином самому себе.

Поэтому длительная терапия так сильно отличается от попытки просто «решить проблему». Это не прямое движение от симптома к исправлению. Скорее постепенное столкновение с тем, насколько неоднозначным и внутренне противоречивым оказывается собственное устройство.

Нелинейная погода изменений

Когда наблюдаешь за процессом терапии непосредственно изнутри, порой кажется, что никаких изменений нет. Это похоже на то, как куролесит погода за окном: системно мы понимаем закономерности изменений, но прямо сейчас может казаться, что этот ливень и гроза никогда не закончатся. А потом бац — и неожиданно выглянуло солнце. А затем снова непонятно откуда набежали тучи и сверкают молнии. Синоптики лишь свидетельствуют происходящее, но не управляют им.

Вот и в терапии мы знаем, что в долгосрочной перспективе изменения происходят, но какие именно, когда и как — точно предсказать невозможно. Единственное, чего делать точно не надо — это спешить и «пушить» эти процессы. Вместо этого стоит помогать человеку осваиваться в том, что уже есть. Причем не только на поверхности, но и глубоко в фоне (как скажет гештальт-терапевт) или в бессознательном (как скажет аналитик). Именно благодаря соприкосновению с тканью переживаний изменения неведомым образом вызревают. На качество этого процесса мы влиять можем, но на его скорость — точно нет.

Иногда внутренний конфликт между тем, как получалось выживать раньше, и тем, как хочется сейчас, становится главным двигателем процесса. Мы не всегда можем выбирать сами обстоятельства, но можем выбирать свое отношение к ним. Осознавание этого — огромный качественный сдвиг в отношениях с собой и жизнью. Если его не происходит, страдания усиливаются, ведь рано или поздно приходится сталкиваться с ограничениями, потерями и конечностью жизни.

Поэтому часто говорят, что, по большому счету, в терапию приходят злиться и горевать. В том числе и для того, чтобы дальше получалось радоваться глубоко и по-настоящему, а не из концепции «надо быть позитивным». Без подлинного присутствия и включенности человек просто проскальзывает на одном и том же месте, усиливая избегание или преследование себя, цементируя свое положение. Смысл терапии не столько в том, чтобы изменить что-то одно, сколько в том, чтобы научиться вообще проживать изменения, признавая, что без разочарования и веера сопутствующих чувств кардинальных сдвигов в самоощущении не происходит.

Парадокс безопасности и язык сновидений

Часто люди представляют терапевтические изменения почти механически: человек приходит с симптомом, получает инсайт — и психика «перепрошивается» в более здоровую версию. Но в реальности настоящий сдвиг начинается не тогда, когда стало окончательно легче, а когда психика впервые почувствовала достаточно безопасности, чтобы показать то напряжение, которое раньше приходилось удерживать в фоновом режиме.

Поэтому хороший терапевтический контакт далеко не всегда приносит только облегчение. Иногда после опыта подлинной, ненасильственной Встречи человек вдруг становится тревожнее, уязвимее и чувствительнее. Как будто вместе с теплом контакта размораживается и память о том, насколько небезопасной близость ощущалась раньше. Старые способы организации Self сталкиваются с новым опытом отношений, где больше не нужно всё время выживать.

В такие периоды особенно важными становятся сны. Это не мистические послания, а особая форма психической работы вне рационального контроля. Психика пытается переработать то, что днем еще невозможно до конца заметить и осознать. И тогда после теплого, принимающего контакта человеку может присниться что-то агрессивное, конфликт или ситуация унижения. Это не значит, что терапия идет не туда. Напротив — внутри что-то впервые рискнуло стать живым. Во снах проявляется то напряжение, которое в бодрствующей жизни человек привык автоматически регулировать: как не спровоцировать Другого, как сохранить достоинство рядом с чужим аффектом, как не исчезнуть в контакте. Сон оказывается не откатом назад, а попыткой нащупать новую форму существования внутри старого конфликта.

Парадокс терапии в том, что изменения редко начинаются с исчезновения боли. Скорее — с появления внутреннего пространства, где эту боль больше не нужно немедленно вытеснять или превращать в симптом. И одна из самых важных функций терапии — постепенно создать такие отношения, внутри которых психика сможет перестать тратить колоссальные силы на выживание в контакте, на угадывание степени угрозы или борьбу за свою субъектность.

Тогда и сны постепенно меняются. Не потому, что исчезают конфликты, а потому что человек начинает переживать себя в них менее одиноким и беспомощным. Изменения начинаются тогда, когда высвобождается достаточно внутреннего ресурса, чтобы выдерживать эти процессы не как доказательство собственной недостаточности, а как живой язык психики, ищущей путь к свободе.

О способности выдерживать себя

Глубокие внутренние изменения становятся возможны скорее тогда, когда человек постепенно обретает способность выдерживать свою внутреннюю амбивалентность, не пытаясь немедленно уничтожить одну из своих частей. Но для этого необходимо научиться видеть в себе не только то, что хочется считать правильным, зрелым и достойным любви.

Это практически невозможно сделать в одиночестве. Только в безопасных и надежных отношениях с Другим психика начинает понемногу ослаблять свои привычные защиты. Не потому что ее «переубеждают», а потому что впервые появляется пространство, где собственную сложность больше не нужно немедленно упрощать, оправдывать или превращать в объект внутреннего суда. Но можно просто быть, разным, любым.

Тогда постепенно исчезает необходимость любой ценой стать правильным, подходящим, последовательным и внутренне непротиворечивым. Приходит более трудное и одновременно более живое переживание: внутри может существовать разное. То, что невозможно окончательно примирить, объяснить или привести к идеальному порядку. Именно присутствие этой внутренней неоднородности делает человеческую психику не совершенной, но по-настоящему глубокой и живой. А осознанный выбор тогда начинает опираться не на попытку избавиться от собственной сложности, а на готовность учитывать как свои возможности, так и ограничения.

И зрелость начинается не в тот момент, когда человек окончательно «разобрался с собой», а когда у него появляется способность оставаться рядом со своей внутренней сложностью — не отворачиваясь, не требуя немедленного разрешения, не раскалывая себя на хорошее и плохое. Тогда даже боль постепенно перестает быть только тем, от чего необходимо любой ценой избавиться. Она становится частью внутренней правды о собственной жизни, которую больше невозможно свести к простой и непротиворечивой истории о себе. И человек постепенно учится не устранять эту сложность, а выдерживать, осмыслять и проживать её с достоинством — в предлагаемых обстоятельствах, здесь и теперь, а не вообще и навечно.

*****

В оформлении заметки использована репродукция картины
Vilhelm Hammershøi
«Интерьер с молодой женщиной со спины» (Interior with Young Woman Seen from the Back), 1904
Частное собрание.

]]> Почему и как работает именно долгосрочная психотерапия? https://olegchirkov.ru/tpost/why-and-how-therapy-works https://olegchirkov.ru/tpost/why-and-how-therapy-works?amp=true Fri, 03 Jul 2026 01:07:00 +0300 О том устроены изменения в психотерапии и почему это, как правило, долго, дорого и без гарантий.

Почему и как работает именно долгосрочная психотерапия?

Почему нельзя «починить» психику за два сеанса и как устроены глубинные изменения в терапии? Объясняю, шаг за шагом, как устроена психотерапия и почему для реального исцеления организму требуется время.

Мой короткий ответ звучит так: проблемы, в основе которых лежат сложные адаптационные схемы психики, с которыми мы живем десятилетиями, невозможно решить за одну-две встречи.

Чтобы ответить развёрнуто, стоит повнимательнее посмотреть на то, что происходит в терапии.

Для начала я бы заметил, что к психотерапевту приходят обычно уже с нерешаемыми обычной логикой ситуациями, с которыми не получается разобраться просто «включив мозги» или выписав все «за» и «против», чаще даже непонятно, что не так, могут быть лишь смутные ощущения, к которым непонятно как подступаться. Или прикладываешь усилия, а потом снова оказываешься там же, откуда пытался уйти, как будто ходишь по заколдованному кругу. Про клинические случаи отдельный разговор, там и не встаёт вопрос о долгосрочности.

Не давая себе труда и времени исследовать и внимательно разглядеть как устроен внутренний опыт человека, некоторые горе-психологи предлагают универсальные объяснения и рецепты как быстро убрать поверхностные симптомы, но в результате можно получить еще более сложную ситуацию. Например, перестал срываться на близких, но почему-то появились панические атаки. Ушла психосоматика, но почему-то обострились хронические заболевания. Стал более позитивно мыслить, но почему-то накатывает депрессия. Но самое неприятное, что некоторые эффекты могут проявиться лишь спустя время, и разбираться тогда может оказаться еще сложнее.

Почему привычные способы адаптации перестают работать

В основе многих непонятных проблем психологического толка, при должном внимании, можно обнаружить неочевидные дилеммы и конфликты, сформированные ранее как способ адаптации к ситуациям, которые когда-то не получилось решить целостно, то есть прожить и отпустить. Справиться получилось лишь ценой урезания чувствительности. И в результате возникают участки опыта, где мышление, чувства и тело становятся ригидными, реакции ограниченными, а значит проходить через стрессовые ситуации дальше становится труднее или вообще невозможно.

Позже обстоятельства жизни меняются, но такой урезанный способ адаптации остается и это начинает мешать отношениям, самореализации, развитию. Но так как когда-то именно такой способ адаптации помог справиться, а иногда и банально выжить, проблема с которой приходят в терапию, к этому моменту уже стала частью «несущей конструкции» психических и нейробиологических процессов. Теперь это усложняет жизнь, но организм (когнитивно, эмоционально, телесно) будет изощренно сопротивляться встрече с реальностью в этом месте. Поэтому такие случаи и не получается решать простой логикой последовательных действий.

То, что предлагает гештальт-терапия, это расширение осознавания в месте трудного опыта, чтобы человек мог действовать там более спонтанно и устойчиво, и стал свободнее в своём выборе. Место трудного опыта - это где у меня не получается справляться, я не могу там встречаться со своими чувствами и проживать их, мышление и тело становятся менее гибкими и адаптивными. Я пытаюсь быстро проскочить это место, или вообще не допускать даже малейшего приближения туда. Или компенсировать это суррогатами любви извне (так и формируется разного рода зависимое поведение).

Но в любом случае я сворачиваю там свой контакт с реальностью, даже когда уже никакой угрозы безопасности нет. В детстве это стало наилучшим из возможных способов удержать важную связь со значимыми взрослыми, так организм в своё время справился, адаптировался к ситуации риска отвержения, но ценой снижения чувствительности или сверхчувствительности. Рационализировать и обесценивать, убегать или слипаться, прятаться или улетать в аффект, всё что угодно, но только не проживать, потому что проживать это как потерю раньше было просто невозможно, не было достаточно ресурсов. Но теперь эта неспособность перерабатывать похожие ситуации психически мешает мне полноценно реализовывать свои потребности и полнокровно жить.

Парадокс терапевтических изменений и роль альянса

Чтобы добиться расширения осознавания в этом месте, важно заметить себя в этой ригидности сегодня. И не просто интеллектуально, а целостно: то есть ещё и эмоционально, и телесно. А для этого необходимо там хоть на мгновение задержаться. Но именно этого опыта организм и пытается избежать. При этом, пока прошлый гештальт не закрыт и целостной формы проживания нет — раз за разом я буду неосознанно возвращать себя сюда в надежде все-таки завершить это «красиво» и выдохнуть. И вот в этом месте возникает парадоксальная ситуация: чтобы закрыть этот гештальт, необходимо встретиться со своими переживаниями, но, одновременно, это избегается всеми возможными средствами, ведь именно так и получилось когда-то справиться со сложной ситуацией.

И задача терапевта — помочь клиенту начать это осознавать. И это трудно, потому что осознавание будет приближать человека ровно туда, откуда хочется сбежать. Более того, это будет происходить не где-то «там и тогда», а прямо «здесь и сейчас» в отношениях с терапевтом. И терапевту, как правило, первому придется замечать этот процесс и в том числе и своё участие в нем — интеллектуально, телесно, эмоционально, встречаясь как со своими «родными», так и контрпереносными переживаниями.

И вместо того, чтобы стараться избавлять клиента от боли, важно помогать ему её заметить и начать исследовать. То есть терапевту важно удерживать своё и его внимание в точке фрустрации, чтобы исследовать то, как устроен здесь опыт, и клиент смог его переживать, а не убегать из него. При том, что клиент будет всеми доступными способами оттуда своё внимание и внимание терапевта уводить. И необходимо время, чтобы сформировался крепкий терапевтический альянс, где достаточно доверия и безопасности между терапевтом и клиентом, чтобы можно было для начала это просто заметить.

Потому что сначала переживаться клиентом это может как фрустрирование его ожиданий. Отчасти это так и есть, но именно это и может продвинуть дальше клиента — получить опыт того, как его ожидания не оправдываются, но он, оказывается, может это пережить и не умереть. Пройти через широкий спектр переживаний, которые до этого были не доступны, отгоревать потерю невозможности быть всемогущим и идеальным — то есть, по сути, оживить это место в теле, чтобы быть способным встречаться с такими ситуациями дальше, в том числе чтобы быть способным идти на риск встречи с таковыми в будущем.

Почему этот путь требует времени

Это редко получается с первого раза, ведь чувствительность здесь ограничена, а значит сложно понимать, где у меня есть ресурсы идти в боль, а где важно остановится, чтобы не ревматратизироваться. И задача терапевта помогать постепенно восстановить чувствительность, чтобы человек мог сам рулить этим процессом. Поэтому это не прямолинейный процесс, это скорее очень медленное колебательное движение туда-сюда с постепенным расширением осознавания и чувствительности. И задача терапевта не избавлять от боли, а помогать клиенту ориентируясь на нее, слушая себя в этом месте, научиться регулировать свою скорость, ритм, темп, развивая тем самым своё присутствие.

Стремление избавить другого об боли так понятно по-человечески, но в терапии это становится «медвежьей услугой», потому что это будет как раз поддерживать невроз, справиться с которым и приходит человек, и поэтому задача не в том, чтобы от этой боли избавить, а, наоборот, помочь с ней встретиться, познакомиться и пройти насквозь. Чтобы была возможность это делать дальше самостоятельно, ведь боль неизбежная часть жизни. В страдания она превращается только когда нет возможности её пережить.

Когда же боль может быть полнокровно прожита благодаря присутствию в «здесь и сейчас» она превращается в красоту, как законченную целостную форму самовыражения и встречи с Другим. Но здесь важен следущий момент, если терапевт организует эту встречу, не присутствуя, исключительно рационально, с холодным сердцем, то клиент будет чувствовать себя обьектом и закроется еще сильнее, его отсутствие возрастет. Потому так важно со-чувствие боли клиента терапевтом через его присутствие. Это значит терапевту придется встречаться с полным спектром своих переживаний, в том числе, и со своей болью. Но если опыта проходить всё это насквозь нет, то понятно стремление избавить от боли другого, оно появляется из нежелания встречаться со своей.

Но это, конечно, не всё. Дальше есть еще (не) одна важная парадоксальная дилемма. Чтобы клиенту получилось идти в такие сложные переживания необходимы доверительные безопасные отношения с терапевтом, на первых порах часто строящиеся на положительном переносе, то есть идеализации. А значит будет крайне сложно злиться на своего терапевта, но восстановить важно весь спектр чувств. Поэтому сначала придется разочароваться в терапевте. А терапевту выдерживать злость, направленную на себя по мере приближения клиента к своей боли. И это в лучшем случае, потому что в худшем, человек просто уходит из терапии. Впрочем это не так уж и плохо, поскольку клиент может попробовать найти такого терапевта, кто будет достаточно чувствителен, чтобы замечать всю сложность ситуации и никуда клиента не тянуть, не торопить, позволяя изменениям происходить естественным образом.

Таких мест в терапии может возникать множество, поскольку это в некотором роде движение по спирали, где на каждом новом витке могут обнаруживаться новые защитные механизмы, и прежде чем пытаться что-то делать с ними, полезно их заметить, исследовать и только тогда уже решать, стоит ли с ними что-то делать или оставить их на месте и себя в покое, и тогда говорят о принятии себя и своих ограничений. Парадоксальность в том, что оказывается, когда удаётся замедлиться и хорошенько рассмотреть реальность, саморегуляция организма может восстанавливаться и проблема уходит не в результате вмешательства извне, а потому что сам человек становится гибче, свободнее в своих выборах, находит и реализует подчас другие более креативные и адекватные сегодняшним реалиям методы адаптации.

Вот на всё это и необходимо время: иногда месяцы, иногда годы. Попытки решать нетривиальные ситуации с наскока, в лоб, без должного внимания ко всей сложности адаптационных механизмов психики, приводят лишь к укреплению психологических защит в местах трудного опыта. Поэтому и работает именно долгосрочная психотерапия.

******

В оформлении заметки использована репродукция картины:
Винсент ван Гог
«Цветущие ветки миндаля», 1890
Музей Ван Гога, Амстердам (Нидерланды)

]]> Зачем нам эмоции и как с ними жить https://olegchirkov.ru/tpost/zachem-nam-emocii https://olegchirkov.ru/tpost/zachem-nam-emocii?amp=true Fri, 03 Jul 2026 17:30:00 +0300 Мы часто злимся, когда нам страшно, или улыбаемся, когда тревожно. В статье разбираю, как понимать свои переживания, что значит «проживать» и «контейнировать» чувства. И как они могут помогать или мешать нам в жизни.

Зачем нам эмоции и как с ними жить

Как научиться понимать и переживать свои эмоции, если они редко приходят в чистом виде, часто слипаются и путают нас? В этой статье разбираю базовые эмоции и то, что значит «проживать» и «контейнировать» чувства. Показываю, как отличать глубокий контакт с собой от поверхностного разговора, и что именно помогает справляться со сложными переживаниями в реальной жизни.

1. Почему эмоции так важны

Как из тёмного леса можно выйти по звёздам, так и замечая, называя, расшифровывая свои чувства — можно распутывать, шаг за шагом, хитросплетения своих состояний и взаимоотношений.

Когда мне грустно — я грущу. Когда страшно — боюсь. Когда радостно — радуюсь. Казалось бы, очевидные вещи. Но если внимательно присмотреться, то можно заметить, что грусть часто замещается активной деятельностью, страх — злостью, а настоящая искренняя радость, идущая изнутри, — не такой уж частый гость.

Удивительно, насколько бывает непросто позволять быть тем эмоциям, которые рождаются спонтанно, и насколько решительно и незаметно может пресекаться их проживание внутренним цензором.

Часто находится что-то «правильное» — то, что кажется лучше, чем то, что есть прямо сейчас. Зачем встречаться с тревогой? Проживать страх? Чувствовать печаль? Позволять себе злиться? Быть в бессилии?

Все эмоции важны: они основа моей жизненной силы и важные сигналы об актуальных потребностях. Но понять это можно, лишь позволяя чувствам быть, замечая их, идентифицируя, проживая и отпуская, чтобы на смену им приходили другие.

Стремление избавиться от нежелательных переживаний, отмахнуться от сложных чувств, заместить их более «полезными» приводит часто лишь к внутренней сумятице, обесчувствованию и неумению обходиться со своим внутренним миром внимательно, чутко, с уважением. А значит — и с чувствами других.

Открытость же к своим переживаниям, принятие их такими, какими они приходят, и способность их выдерживать, прислушиваясь к смыслам, которые они несут, позволяет быть в резонансе со своей индивидуальностью. Это помогает интуитивно чувствовать формирующиеся прямо сейчас выборы и улавливать самые сложные и, порой, слабые сигналы в коммуникациях, а значит — быть внимательным и адаптивным к меняющейся внешней среде.

2. Базовые эмоции

Эмоции — это естественный барометр происходящего со мной. Каждая эмоция имеет значение и несет в себе важную навигационную функцию. Если с уважением к ним отнестись, исследовать про что они, особенно когда трудно, то за каждым переживанием обнаруживается свой глубокий смысл. Но начать важно с базовых эмоций.

Злость кричит о несоответствии желаемому. Когда она не запретна, то вскрывает фрустрацию ожиданий или нарушенные кем-то границы. Злость дает необходимую энергию защищаться, обозначать дистанцию или преодолевать препятствия. Когда я чувствую злость, я ищу, откуда она пришла, покадрово восстанавливаю ход событий и исследую свои ожидания, чтобы проживать ситуацию целостно.
Грусть помогает замечать ценное, но отжившее, и отпускать то, что уходит. Она греет место в сердце для чего-то нового. Печаль всегда развернута в две стороны: она — про то ценное, что я уже потерял, и одновременно про то, что я до сих пор имею, но не ценю должным образом и могу потерять. Позволяя грусти быть, я учусь беречь то, что есть в моей жизни. Если накатывают слезы, я не прячу их, а даю им выход.
Страх предупреждает об опасности, напоминает о прошлой боли и защищает от рисков. Когда я чувствую тревогу, я позволяю ей течь внутри меня, чтобы рассмотреть её через ощущения в теле и метафоры. Тогда часть тревоги трансформируется в конкретные страхи, с которыми проще разбираться, а часть рассеивается. Сжимаясь от страха, важно знакомиться с ним постепенно, замедляя внутреннее время и размораживая прошлую травму. Так страх становится другом и союзником. Он всегда настоящий, пока с ним не потолкуешь по душам, ведь за ним часто прячется то, куда мне по-настоящему важно идти.
Стыд. Сигнализирует о риске отвержения значимой группой, нарушении устойчивых общепринятых норм или собственных ценностей. Иногда он говорит о вросшем в тело опыте обесценивания. При этом стыд может трансформироваться в глубокую близость, если удаётся выдерживать свою уязвимость.
Отвращение сигнализирует о пресыщении или о негодности, вредности предлагаемого нам послания. Это мощный защитный барьер психики. Если страх спасает нас от угрозы, то отвращение — от психологического отравления. Ощущая его, тело стремится оттолкнуть, выплюнуть токсичный объект или дистанцироваться от него. Научиться замечать свое отвращение — значит вовремя распознавать моменты, когда в отношениях нарушаются границы, когда нас перекармливают чужими ожиданиями или навязывают правила, которые нам претят.
Интерес и радость показывают, чего мне сейчас хочется на самом деле, даже если ум, честь и совесть с этим не согласны. Радость — это про удовольствие, тепло и ценность происходящего. Когда она впорхнёт в открытое окно, я улыбаюсь ей, наслаждаюсь моментом, разделяю её с близкими и обнимаю на прощание, отпуская с легким сердцем, потому что знаю — она обязательно вернется.

3. Как прошлое переписывает настоящее

Есть одна интересная штука с эмоциями: наш мозг продуцирует их чуть наперед, предвосхищая события, чтобы у организма был шанс вовремя подготовиться и выжить. Соединяя воедино информацию от всех органов чувств и текущие телесные переживания, мозг делает свой мгновенный прогноз погоды на ближайшее будущее — порой всего лишь за доли секунды.

Засада в том, что наше тело не только замечает текущую реальность, но и отлично помнит всё, что с ним было раньше. Особенно боль. Так прошлое, которого уже объективно не существует, все-таки переписывает настоящее, чтобы повлиять на будущее, которое пока не наступило. И эмоции здесь играют ключевую роль. Если они не двигают нас в перманентном режиме, они начинают нас потрясать, и если надо — с запасом. С одной лишь целью — чтобы организм жил дальше. При этом совсем необязательно счастливо. Природа заботится прежде всего о выживании вида, а вот личное счастье отдельного человека — это уже исключительно его собственная забота.

Поэтому наши эмоции могут быть вызваны как происходящим прямо сейчас, так и старыми стрессовыми ситуациями. Если в прошлом мы были вынуждены адаптироваться к условиям реальной или воображаемой угрозы, психика начнет заранее перестраховываться. Она станет в больших количествах предлагать страх, злость или стыд в самых причудливых комбинациях, чтобы подготовить нас к возможным рискам.

В такие моменты бывает очень сложно понять, про что на самом деле мои чувства, и появляются сомнения: могу ли я вообще им доверять и как ими пользоваться? Страх может выглядеть совершенно неуместным с точки зрения того, что происходит вокруг прямо сейчас, но он оказывается очевидно естественным, если заметить, что он исходит из места трудного опыта и просто натягивается на текущую ситуацию из-за похожих триггеров. Или ярость, которая появляется в странном месте и вроде бы не к тому человеку, на самом деле направлена на разыгрывание травматического сценария. Она нужна психике, чтобы в этот раз справиться, пережить ситуацию иначе и вернуть себе свою субъектность.

Эмоции всегда реальные, но вот к чему именно они относятся — к настоящему или к прошлому, — мы из-за сильной охваченности понимаем далеко не всегда. Подавлять в себе грусть, воздерживаться от злости, выкорчевывать стыд или страх — это прямой путь к психологическим потрясениям. Они в некотором смысле неизбежны, ведь что это за жизнь, которая не потрясает? Вопрос лишь в амплитуде толчков и в устойчивости внутренних опор. А это напрямую зависит от того, насколько мы уважаем, принимаем и осознанно проживаем свои чувства.

4. Что значит «проживать» и «контейнировать»

В терапевтическом дискурсе часто звучат слова «проживать, переживать, присутствовать». Человеку со стороны они могут казаться одинаковыми: ведь если я нахожусь здесь физически, значит, присутствую, а если постоянно о чем-то волнуюсь, значит, переживание есть. Но в контексте терапии речь идет прежде всего о качестве и целостности этих процессов.

Можно быть здесь телом, но мыслями улетать в другое место. Можно переживать про одно, а говорить совершенно о другом. Из-за такого поверхностного, расщепленного проживания человек часто начинает не жить, а просто существует, будучи отчужденным от самого себя.

Что же значит проживать по-настоящему? Это значит не просто рассказывать истории около и вокруг, а говорить от первого лица, находясь в моменте здесь и сейчас всем собой. Это способность замечать свои импульсы, называть чувства и описывать их как одновременный эмоциональный, телесный и метафорический процесс. Например: я чувствую грусть, говорю, что грущу, и замечаю, как слезы катятся по лицу; или я злюсь и отчетливо ощущаю, как сжимаются мои кулаки и приливает энергия к ногам.

Проживать — это проходить сквозь события, переплавляя их в опыт целостного переживания, на основе которого затем естественно формируются наши личные смыслы, выборы и поступки. Присутствовать — значит быть, а не казаться, даже если приходится иногда выть.

Проживанием точно не является диссоциация и аффективное отреагирование. Это когда ты отдален от чувств, замер, отшучиваешься или забалтываешь тему, либо наоборот — тотально охвачен эмоцией и яростно выплескиваешь сырой аффект на окружающих.

Чтобы справляться с этим экологично, нам необходим механизм контейнирования. В работе со своими чувствами и чувствами других взрослых есть важные нюансы.

Когда родители контейнируют младенца, они буквально вбирают его страх или боль в свою психику, перерабатывают внутри себя и возвращают ребенку в удобоваримом виде через спокойную интонацию, теплые прикосновения и заботу.

Но когда мы говорим о контейнировании чувств другого взрослого, речь уже не идет о поглощении чужого аффекта. Английский глагол to contain восходит к латинскому continere, что означает держать вместе. Контейнировать взрослого — значит предложить ему выгрузить сложные чувства на границу контакта и вместе держать их там, в безопасном пространстве между нами, чтобы рассмотреть, понять и прожить в диалоге.

Если же речь идет о контейнировании своих собственных чувств, то здесь есть два здоровых варианта:

Временная отсрочка. Когда в силу тяжелых обстоятельств прямо сейчас экологично отреагировать или полноценно прожить сложное чувство невозможно. Тогда мы образно вынимаем его из процесса и бережно кладем в контейнер, чтобы распаковать и разобраться с ним позже — самостоятельно или в терапии. Это рабочий способ позаботиться о себе и о других.
Внутреннее вместилище. Вариант, когда проживание не откладывается. Мы замечаем сложное чувство и позволяем ему свободно разворачиваться и течь внутри себя, но без мгновенного импульсивного выплеска наружу. Когда пик переживания сходит, мы получаем возможность рассмотреть за ним другие свои мысли и выдать осознанную реакцию второй волны. Мы идем к другому человеку уже с целостным пониманием ситуации, не будучи слепо охвачены первоначальным аффектом.

Если в детстве связь со значимыми взрослыми была нарушена, человек вырастает укорененным в одной из двух крайностей: он либо мгновенно выплескивает аффекты на окружающих, либо полностью подавляет чувства, предъявляя миру лишь удобоваримую ложную маску. Обучение гибкому контейнированию на месте требует времени, но именно эта способность возвращает нам ощущение того, что мы по-настоящему живые.

5. От забалтывания к этическому выбору

Говорить о чувствах и переживать их далеко не одно и то же. Проговаривание своих чувств может быть важной составляющей освоения своей чувствительности, но может и стать помехой процессу переживания. Переживать чувства можно ничего не говоря, это может быть даже легче сделать в молчании. В чем же тогда смысл говорить о них?

Дело в том, что когда кто-то может услышать, разделить, принять во внимание мою радость или боль, мои чувства приобретают бóльший смысл, чем просто сигнальная или регуляционная функция. Это уже про отношения. Эмоции наполняют отношения жизнью. Разной, не всегда приятной и легкой. Но без чувств отношения начинают сохнуть, мертветь и превращаются в сухие транзакции, а люди вокруг — в объекты. Постоянно быть на пике чувств невозможно, иногда есть отливы, иногда приливы. Поэтому порой полезно проговаривать: у меня так, а как у тебя?

При этом говорение без проживания становится эмоциональным трёпом. Времени и энергии на это может тратиться много, но сдвигов в качестве отношений вряд ли стоит ждать, потому что не происходит изменения отношения к себе, своему мнению или к партнеру. Действия не превращаются в опыт, который становится фундаментом изменений. Перлз называл это эбаутизмом — то есть разговором о чем-то, вместо проживания этого чего-то.

В общении со взрослыми полезно обнаруживать направленность своих чувств и использовать язык я-сообщений: описывать не другого, а себя и свои процессы. Просто сказать «я злюсь» недостаточно. При исследовании своих чувств полезно отвечать на три вопроса:

Что мне важно? (Потребность)
Как я отношусь к происходящему? (Отношение)
Что я хочу от другого? (Просьба)

Здесь важно различать форму обращения — просьбу и требование. Просьба подразумевает свободу другого выбирать, как поступить, в том числе и право на отказ. Если, получив отказ на просьбу, я обижаюсь или сержусь, то это было требование, замаскированное под просьбу.

Требование же — это фактически ультиматум, предполагающий четкие ответные действия и последствия в случае невыполнения. Прямо просить бывает трудно, особенно если отказ воспринимается как личное отвержение или падение статуса в иерархическом мировосприятии. Человек с глубокой уверенностью в себе понимает, что чужой отказ не снижает его самоценность.

Холодный расчет без этики, вырастающей из чувствительности, — мертв. Захваченность аффективным потоком лишает рассудка. Жизнь — в полнокровном присутствии и созревающих в нем персональных смыслах и выборах.

6. Зачем нужна психотерапия

Когда я читаю о насилии, для меня явственно встают картины тех трагедий, которые разыгрываются в семьях этих людей гораздо раньше, в детстве, и часто передаются из поколения в поколение. Когда я вижу, как кричат на детей или бьют их, я проживаю злость, бессилие и тревогу. Их приходится контейнировать, чтобы в свою очередь не множить насилие в своем неприятии насилия. То, как мы обходимся со своими эмоциями, определяет не только наши жизни, но и жизни других людей. Просто доброго намерения здесь недостаточно.

Для этого и может быть полезна психотерапия здоровому человеку: чтобы быть в достаточно хороших отношениях с собой и другими. Но не через игнорирование важных сигналов тела и психики, и не через упорное волевое стремление измениться, стать другим, лучшей версией себя. А путем освоения себя настоящего, сквозь спокойное внимательное исследование своего психического мира, через диалог и встречу с другими. Чтобы принять реальность, а не править её твёрдой рукой; чтобы позволить изменениям естественно происходить, а не требовать от себя достижений на пути к идеальному.

Длительная психотерапия помогает сформировать особую метапозицию — позицию заботы. Это определенный способ мышления, когда я могу замечать себя телесно, свидетельствовать свои чувства, объемно смотреть на происходящее и переживать себя как достаточно хорошего человека, даже если не все получается. Из этой субъектной позиции становится возможным проактивно выбирать, а не просто автоматически реагировать привычным образом из травмы.

Умение замечать, идентифицировать, уважать, осмыслять и понимать все свои эмоции помогает лучше понимать себя, а не обвинять; проживать эмоции, а не заметать их под коврик сознания; опираться на них и заботиться о себе там, где сложно. Конечно всё это не сделает жизнь идеальной, но может помочь жить более непосредственно и спонтанно, полнокровно присутствовать, любить и быть любимым, а не ходить раз за разом по кругу травматических реакций.

*****

Иллюстрация:
Пауль Клее
Движение сводчатых палат (Bewegung der Gewölbe), 1915
Бумага, акварель. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

]]> Персональная Идиома Кристофера Болласа и эстетика человеческого бытия https://olegchirkov.ru/tpost/idioma https://olegchirkov.ru/tpost/idioma?amp=true Fri, 03 Jul 2026 16:02:00 +0300 Исследую концепт выдающегося британского психоаналитика, привнесшего особое внимание к эстетике. О том, как внимание к эстетическому слою жизни может помочь найти контакт со своим подлинным глубинным способом жить.

Персональная Идиома Кристофера Болласа и эстетика человеческого бытия

Одна из психоаналитических идей, к которым я возвращаюсь снова и снова, принадлежит Кристоферу Болласу. Он называет это персональной Идиомой.

Вообще идиома — это устойчивое, образное, часто метафорическое выражение, имеющее эмоционально окрашенное значение. Идиомы делают речь живой и звучат естественно только для носителей конкретной культуры. Идиому невозможно перевести дословно, это тот случай, когда целое является чем-то иным, чем простая сумма частей. Напримео, «Бить баклуши» буквально означает «Колоть чурки для деревянных ложек». Но настоящий смысл этой идиомы, как известно — «бездельничать».

У Болласа Идиома — это больше чем речевой оборот, это уникальное «ядро» личности, индивидуальный эстетический узор как особый способ человека проживать свою жизнь и оставлять в ней свой след.

«Я верю, что каждый из нас начинает жизнь как своеобразная, но еще не реализованная идиома бытия, и в течение жизни превращает эту идиому в восприимчивость и личную реальность. Наша идиома — это эстетика бытия…»

Кристофер Боллас

Есть в этой мысли что-то освобождающее для меня. Она смещает внимание с вопросов нормы, эффективности или правильности на гораздо более тонкий вопрос: а какова целостная эстетическая форма моей собственной жизни?

Психотерапия в такой оптике становится не столько поиском причин проблем и страдания, сколько процессом узнавания себя. Медленным освобождением от всего того, что оказалось усвоено, навязано, скопировано или когда-то понадобилось для выживания, но так и не стало по-настоящему своим.

Найти свою Идиому — значит обнаружить не набор убеждений, а особый способ быть в мире. Не идеологию, не систему взглядов и даже не жизненную стратегию, а ту внутреннюю интонацию, рифму, темп, в которых, из которых человек узнает себя.

Одни люди существуют через слог и форму, другие — через риск и движение, третьи — через внимание к цвету, фактуре или объему. У каждого может быть своя эстетическая сердцевина, как почерк присутствия, определяющий свою Идиому. И пока свой ритмический след, звуковой рисунок или интонация — не найдены, не выражены, не отражены, жизнь часто превращается в бесконечное заимствование чужих жестов, смыслов и амбиций. Но сколько ни складывай свой стиль из чуждых тебе элементов - глубинного отклика нет.Есть в этой мысли что-то освобождающее для меня. Она смещает внимание с вопросов нормы, эффективности или правильности на гораздо более тонкий вопрос: а какова целостная эстетическая форма моей собственной жизни?

Психотерапия в такой оптике становится не столько поиском причин проблем и страдания, сколько процессом узнавания себя. Медленным освобождением от всего того, что оказалось усвоено, навязано, скопировано или когда-то понадобилось для выживания, но так и не стало по-настоящему своим.

Найти свою Идиому — значит обнаружить не набор убеждений, а особый способ быть в мире. Не идеологию, не систему взглядов и даже не жизненную стратегию, а ту внутреннюю интонацию, рифму, темп, в которых, из которых человек узнает себя.

Одни люди существуют через слог и форму, другие — через риск и движение, третьи — через внимание к цвету, фактуре или объему. У каждого может быть своя эстетическая сердцевина, как почерк присутствия, определяющий свою Идиому. И пока свой ритмический след, звуковой рисунок или интонация — не найдены, не выражены, не отражены, жизнь часто превращается в бесконечное заимствование чужих жестов, смыслов и амбиций. Но сколько ни складывай свой стиль из чуждых тебе элементов - глубинного отклика нет.

Опыт эстетического узнавания

Когда мы встречаем что-то, что откликается, хотя точнее мне кажется будет — возникает узнавание — эстетическое переживание — «вот, точно, это моё» пронзает насквозь, отзывается и телесно, и эмоционально, и экзистенциально.

Через призму Идиомы вопрос о счастье, успехе или самореализации уступает место другому вопросу: красива ли моя жизнь? Не в глазах других людей и не с точки зрения социальных стандартов, а в более глубоком смысле — как бывает красивой музыка, которая нашла свою тональность.

Тогда поиск персональной Идиомы оказывается не столько логической или психологической задачей, сколько эстетической. Речь идет не о том, чтобы стать каким-то-бы-ни-было, а о том, чтобы быть в созвучии с собой. Не о том, чтобы придумать себя заново, а о том, чтобы постепенно различать и жить в унисон с той уникальной мелодией, которую напевает сердце или подсказывает движение, но которые так легко иногда заглушаются чужими голосами, ожиданиями и представлениями о правильном.

Сила правоты против живого развития и красоты

Концепция Идиомы у меня отлично связывается с принципом современной редактуры (от Максима Ильяхова) — «Освободите текст от силы своей правоты». Парадоксально, но часто одним из главных препятствий на пути поиска Идиомы оказывается не только чужое влияние, но и собственная правота. Не сама способность ясно понимать или видеть что-то, а избыточность своей правды. Её притягательная и застилающая собой всё остальное сила.

Правота любит завершённость. Она стремится закрепить объяснение, защитить однажды найденную позицию, сохранить верность образу себя, который уже может перестать быть живым. Она помогает многое понять, но иногда мешает услышать. И тогда человек оказывается связан не столько своими заблуждениями, сколько своими лучшими объяснениями самого себя.

Красота — это манифестация жизни. Живое противостоит идеальному. Настоящая красота несимметрична, изменчива и полна изъянов, подтверждающих ее подлинность.

Присутствие — это интеграция тела и ума. Когда чувства вытеснены за пределы полнокровного переживания, радость подменяется быстрым удовольствием. Замедление и возвращение в тело возвращают способность видеть прекрасное.

Идеал как ловушка. Попытка зафиксировать «абсолютную красоту» — это психоаналитический симптом страха смерти и отказ от реального присутствия в своей жизни.

Возможно, красота жизни рождается именно в точке пересечения двух процессов. Когда мы постепенно приближаемся к собственной Идиоме и, одновременно, освобождаем себя от избыточной силы своей правоты. От необходимости всё узнать, объяснить, доказать и окончательно определить.

Правота стремится поставить точку, тогда как идиома остается живым развитием. Правота ищет завершенности, а идиома прислушивается к тому, что ещё только хочет быть сказанным. И чем внимательнее мы становимся к этому внутреннему (только ли внутреннему?) звучанию, тем больше в нашей жизни появляется не правильности, а красоты.

Именно за такой красотой — как созвучием и резонансом внешнего со своей внутренней Идиомой — мы идем на выставку художника или концерт любимого композитора или исполнителя, читаем книги и пишем что-то своё. Чтобы пробиться к той части себя, которая никогда никуда и не уходила, но порой старательно прячется, если её не слышали, не приветствовали, останавливали.

«Быть личностью — значит высвободить в бытие бессознательную идиому своего "Я". Это воплощение простого переживаемого опыта и есть творение сна нашей жизни»

Кристофер Боллас

А ещё, похоже, что точно так же мы находим по-настоящему близких и важных для нас людей. Когда встречаются и переплетаются наши эстетические переживания: через общие любимые фильмы, тексты, музыку, стиль и много чего ещё, задолго до того, как сознание успевает объяснить. Главное, чтобы наша правота не глушила нашу Идиому.

Мне, как гештальт-терапевту, невозможно не заметить близость взглядов Кристофера Болласа и Джанни Франчессети с его концепцией эстетики контакта. Различия есть, но фокус на важности эстетического, часто довербального слоя происходящего в жизни и терапии очевидно сильно роднит то, как они видят анализ/терапию и работают даже со сложными психопатологиями (например с тяжелыми диагностированными формами шизофрении) , восстанавливая целостность переживания себя во взаимоотношении с Другим.

Но и вне терапевтического поля понятие Идиомы интуитивно совершенно понятно и работает — достаточно хотя бы иногда замечать, что наполняет мою жизнь красотой, а что уводит ее куда-то в сторону.

*****

Одилон Редон и «Закрытые глаза»

История создания этой картины и биография самого художника для меня поразительно точно перекликаются с концепцией персональной Идиомы Кристофера Болласа. Картина буквально визуализирует процесс её обретения.

1. Прорыв к собственному «цвету» после 20 лет темноты

До 1890 года Одилон Редон работал исключительно в черно-белой графике. Более двадцати лет он рисовал мрачные, тревожные рисунки углем и литографии, которые сам называл своими «чернотами» (noirs). Он жил в заимствованных страхах своего тяжелого детства.

«Закрытые глаза» стали его первой крупной живописной работой в цвете. Это был момент, когда художник наконец освободился от старых травм, совершил внутренний поворот к свету и нашел свою личную эстетическую сердцевину.

2. Смывание чуждых правил

В этот период в Париже гремел импрессионизм в противостоянии жестким академическим стандартам. Художники спорили, как «правильно» изображать реальность. Редон сознательно закрыл глаза на внешние догмы. В своем дневнике «Себе самому» (A soi-même) он писал, что истинное искусство рождается только тогда, когда взгляд обращается внутрь.

3. Эффект нерукотворности

Искусствоведы отмечают, что красочный слой на холсте невероятно тонок — сквозь него буквально просвечивает текстура ткани. Кажется, будто лицо не нарисовано красками, а само проявилось, как эхо или воспоминание. Это напрямую созвучно мысли о медленном проявлении своей подлинной формы, которая никогда никуда и не уходила.

4. Личный триггер

Критики были уверены, что моделью для картины стала жена художника, Камилла Фальт. Хотя сам Редон это отрицал, картина родилась в период обретения им долгожданного семейного счастья и душевного покоя после долгих лет одиночества. Эту работу сразу же выкупил Тео ван Гог (брат Винсента).

]]>