Забота кажется одним из самых понятных человеческих слов. Настолько понятных, что мы редко задаёмся вопросом, что именно имеем в виду. Обычно она ассоциируется с поддержкой, теплом, безопасностью — с тем, что помогает человеку почувствовать себя лучше.

Но, если присмотреться внимательнее, забота оказывается гораздо сложнее.

С самого начала человеческой жизни она приходит к нам через другого человека. Через того, кто замечает наш голод раньше, чем мы умеем его назвать, кто помогает выдерживать чувства, которые невозможно выдержать в одиночку, кто остаётся рядом в тот момент, когда мы ещё не способны остаться рядом с собой.

Наверное, поэтому заботу так часто связывают с материнским началом. И в этом есть глубокий смысл.

Но человеку нужна не только эта сторона заботы. Ему нужны границы. Нужна встреча с реальностью. Нужны требования, которые помогают расти, ориентиры и смысл, возможность столкнуться с тем, что мир не всегда подстраивается под его желания. Есть забота, которая согревает. А есть забота, которая помогает встраиваться в порядок вещей и встречаться с новым . То, что символически связано с отцовской функцией, тоже является формой заботы. Не менее важной, хотя выраженной иначе.

Сложно переоценить значение раннего опыта заботы. Именно через него мы впервые узнаём, что наши чувства могут быть выдержаны, что наши потребности могут быть замечены, что рядом может быть кто-то, для кого наше существование имеет значение.

Но постепенно происходит что-то ещё. Мы учимся не только получать заботу. Мы учимся становиться способными к ней. Забота перестаёт принадлежать только отношениям между ребёнком и тем, кто о нём заботится. Она становится частью человеческого способа быть в мире.

И здесь появляется опасность. Потому что очень часто под видом заботы мы пытаемся устроить жизнь. Свою, чужую, жизнь детей, партнёров, друзей. Мы пытаемся уберечь от ошибок, направить, подсказать, защитить. И чем сильнее нам дорог человек, тем сильнее соблазн помочь ему стать той версией себя, которую мы считаем наиболее счастливой, зрелой или правильной.

В этом почти всегда есть любовь. Но иногда любовь, пытаясь спасти, перестаёт видеть. Забота незаметно превращается в опеку. Не обязательно жёсткую. Иногда очень нежную. Иногда очень разумную. Но в её центре оказывается уже не человек, а представление о том, каким ему следует быть.

Если я точно знаю, как лучше, зачем мне всерьёз интересоваться тем, чего хочешь именно ты? Этот вопрос касается не только других людей. Иногда так же мы обращаемся и с собой. Мы читаем правильные книги, следуем хорошим советам, осваиваем полезные практики, учимся бережности и самоподдержке. Но за всем этим иногда остаётся незамеченным главное: мы всё ещё не очень понимаем, что с нами происходит.

Мы пытаемся позаботиться о себе раньше, чем успели себя услышать. Настоящая забота начинается не со знания. Она начинается с узнавания. С готовности какое-то время оставаться рядом с вопросом, не торопясь превращать переживание в вывод и исправлять то, что ещё не было понято.

Потому что внутри нас почти всегда происходит больше, чем мы готовы признать. Мы можем любить человека и злиться на него в один и тот же момент. Хотеть остаться и мечтать уйти. Чувствовать благодарность за то, что получили, и одновременно злиться о том, чего так и не случилось.

Не потому что мы слишком хаотичны. А потому что мы живые.

И, возможно, забота начинается там, где появляется место для этой сложности. Не только для желания, но для всей полноты переживания себя. Для страха и надежды, для усталости и любопытства, для той части нас, которая уже всё решила, и той, которая ещё не знает.

Но ещё и для признания чего-то более трудного: не всё в нас может быть понято сразу. Не всё открывается через объяснение. Некоторые вещи требуют времени, встречи, иногда потери. И тогда забота становится не только вниманием к своим чувствам, но и уважением к тайне собственного опыта. К тому, что жизнь больше наших объяснений. Что мы сами больше тех историй, которые способны о себе рассказать.

Наверное, поэтому забота касается не только отношений с собой или с другими. Она касается самой жизни.

Мы можем представить человека, свободного от тревоги. Но трудно представить человека, которому ничего не важно. Потому что нас постоянно затрагивает что-то большее, чем мы сами: любовь и разлука, дети и родители, работа, в которую вложена часть жизни, будущее, которое ещё не наступило, время, которого становится всё меньше.

Даже пытаясь отвернуться от этих вещей, мы остаёмся с ними связанными. Забота — это не добавление к жизни ещё одного навыка. Это форма участия в ней.

И тогда становится понятнее, почему забота не всегда успокаивает. Иногда она действительно утешает. Есть боль, которая нуждается в нежности. Есть моменты, когда самое важное — перестать требовать от себя невозможного и признать: сейчас тяжело.

Но есть вещи, которые становятся важными именно потому, что не дают нам покоя.

Любовь редко бывает спокойной. Ответственность редко бывает спокойной. Поиск собственного пути редко бывает спокойным. Да и сама жизнь, если она действительно касается нас, редко бывает совершенно спокойной.

Некоторые виды беспокойства не являются противоположностью заботы.
Они возникают из неё. Мы тревожимся о том, что любим. Возвращаемся туда, где было затронуто что-то важное. Не можем просто закрыть вопрос — не потому что прошлое мешает нам жить, а потому что оно продолжает оставаться частью нашей жизни.

Иногда забота состоит не в том, чтобы избавиться от напряжения. А в том, чтобы не избавиться от него слишком рано. Не закрыть вопрос до того, как он раскрылся. Не назвать всё понятным до того, как оно было прожито. Не убедить себя, что всё в порядке, если какая-то часть нас знает обратное.

Мне кажется, настоящая забота рождается из присутствия. Из способности достаточно долго оставаться рядом со своей жизнью, чтобы она успела показать себя — без спешки, без готовых концепций, без требования немедленно понять или каким-то стать.

И часто мы именно так, наощупь, ищем других людей и сближаемся с теми, чей ритм, настроение, почерк присутствия вдруг резонируют с тем, как нам хотелось бы жить.

Даже если раньше думали и говорили о себе иначе, столкнувшись с важным для нас голосом заботы, с особенным способом быть рядом, мы вдруг где-то глубже слов — почти на уровне тела — знаем: вот оно. Мне это нужно.

© Олег Чирков, 2026

*****

Иллюстрация:
Ян Вермеер. Девушка, читающая письмо у открытого окна. Около 1657–1659 гг. Холст, масло. Галерея старых мастеров, Дрезден. (Отреставрировано в 2021 году с открытием скрытого слоя с Купидоном).

Можно очень хорошо о себе заботиться — и при этом постепенно отдаляться от собственной жизни. Это часто заметно когда человек приходит в терапию из материально сытой жизни, но с мучительным переживанием себя в ней. В терапии мы учимся полноценно замечать и заботиться о себе. Однако со временем обнаруживаем, что устроена эта забота посложнее, чем часто кажется вначале.

Вначале забота приходит извне: нас слушают, принимают наши чувства, помогают выдерживать то, с чем трудно справиться в одиночку. Постепенно в отношениях с терапевтом появляется опыт: с собой важно быть в заботливых, эмоционально бережных отношениях. Но дальше в этом процессе есть три важных сдвига.

Мы не перестаём нуждаться в других, но учимся — часто через сопротивление и привычные откаты — замечать, что с нами происходит. Учимся не отворачиваться от своих чувств, принимать желания всерьёз и что-то с ними делать, понимая разницу между ними, потребностями и способами их реализации. Жить здесь и сейчас. И заботиться о себе сами, а не пассивно ждать, что это обязаны сделать другие.

Учимся прямо просить другого, а не превращаем свои ожидания в манипуляции или требования, там где не было ясных договоренностей. Говорим о себе и своих чувствах и не обязательно сразу превращая их в действия по отношению к другому. Не становимся в заложниками своего настроения, а учитываем состояние и не путаем его с отношением к себе, другим, миру. Где надо, помогаем себе: устал – отдохни, голоден – поешь, перегружен - возможно надо выспаться, трудно – отойди.

Часто она кажется просто стремлением успокоить себя, разрешить отдохнуть, избавить от неприятных чувств. Тогда забота вдолгую превращается в обязанность постоянно обеспечивать себе благополучие, а всё, что мешает, кажется неправильным.

Но иногда забота состоит в том, чтобы не избавляться от напряжения слишком рано. Выдерживать неопределенность для прояснения. Не закрывать вопрос до того, как он достаточно проявлен. Не убеждать себя, что всё в порядке, если тело сжимается и какая-то часть нас знает обратное. Не утешать себя там, где ещё предстоит что-то понять, оплакать или признать.

Забота может потребовать ограничить себя ради чего-то важного, выдержать недовольство, не следовать привычному импульсу. А иногда — преодолеть себя и сделать то, чего боишься, потому что за этим усилием открывается нечто ценное. Здесь легко перепутать заботу с насилием над собой: мы умеем требовать от себя собраться и потерпеть даже тогда, когда пора остановиться.

Поэтому необходимо различать, когда нужны поддержка и отдых, а когда — усилия ради того, что для нас важно, с учетом реальных ограничений, в которых мы находимся. Важно замечать, выдерживать и переживать разные, амбивалентные, сильные чувства.

Чем лучше я различаю собственные потребности и ограничения, тем меньше стремлюсь заслуживать любовь, удерживать отношения собственной незаменимостью или отдавать больше, чем могу, в надежде получить что-то взамен.

Тогда в заботе появляется место обоим. Можно быть внимательным к чужим желаниям, не принимая их за свои; помогать, не присваивая себе ответственность за чужую жизнь; оставаться рядом, не требуя, чтобы другой непременно изменился к лучшему. Трудно позволить другому быть отдельным человеком и при этом не исчезать рядом с ним.

Поэтому забота о себе в отношениях неизбежно требует умения обозначать и выдерживать свои границы. Это не про изоляцию, а про способность открыто говорить о своих возможностях и ограничениях. И, что часто оказывается самым трудным, — выдерживать чужую реакцию на наше „нет“, не проваливаясь в горечь вины или ничтожность стыда, и не пытаясь немедленно всё исправить. Но и не закрываясь от возможности затрагиваться Другим.

Все эти сдвиги ведут к заботе о собственной жизни в более широком смысле, когда жизнь перестаёт быть исключительно задачей по обеспечению благополучия. Когда ценным может быть и то, ради чего мы готовы терпеть неудобство, отказываться от чего-то, рисковать и встречаться с неприятным.

Однако здесь есть тонкость. Когда мы начинаем говорить о смысле, свободе и ответственности, так и не научившись выдерживать собственную и чужую уязвимость, признавать ограничения этического выбора, считаться с ценностью других — тогда экзистенциальное измерение и масштаб часто становятся лишь красивыми оправданиями нежелания глубоко всматриваться в свою жизнь.

Полноценная забота появляется там, где мы перестаём требовать от жизни, чтобы она всё время была приятной, а от себя — чтобы мы всегда чувствовали себя хорошо. И учимся жить так, чтобы в собственной жизни было не только удобно находиться, но и действительно хотелось в ней быть вдолгую.

Но для этого сначала важно иметь глубинно присвоенную самоценность и ресурсы для критического осмысления жизни — и на это часто уходят годы терапии вначале.

*****
Иллюстрация
Уильям Тёрнер
«Ван Тромп, пытающийся угодить своим хозяевам» (1844)
Музей Гетти (Лос-Анжелес, США)

В прошлых заметках я говорил о разных гранях заботы. О том, что настоящая забота рождается не из абстрактного знания «как надо», а из способности вглядываться в себя и мужества оставаться в присутствии рядом со всем, что есть, в том числе с уязвимостью. Полноценная забота требует ясности границ и плотности взаимозависимости, готовности выдерживать амбивалентность сильных чувств и соглашаться с ограничениями реальности.

Почему для многих так трудно перейти к такой заботе? Как в терапии мы совершаем этот переход?

Этот тектонический сдвиг связан с тем, что Мелани Кляйн назвала освоением депрессивной позиции. И в терапии мы тратим порой годы на то, чтобы не просто понять, что это такое, а пройти этот путь как процесс разочарования и горевания. Пройти его от обвинений к проживанию амбивалентности, от преследования к готовности помогать, от расщепления к интеграции.

Словосочетание «депрессивная позиция» звучит пугающе — от него веет унынием, бессилием и безысходностью. Но в психоаналитическом языке это понятие имеет диаметрально противоположный смысл. Депрессивная позиция — это место трезвого взгляда и, если угодно, рождения глубинной антихрупкости.

Чтобы понять ее ценность, нужно всмотреться в то, что ей предшествует, — в так называемую параноидно-шизоидную позицию. Это младенческий, глубоко архаичный способ справляться с избыточным напряжением жизни через раскалывание мира на полярности. Здесь нет полутонов.

Если мне сейчас хорошо, сытно и безопасно — объект (будь то мама, терапевт, партнер или я сам) становится тотально хорошим, идеальным, спасающим. Но стоит только столкнуться с болью, фрустрацией или одиночеством, как тот же самый объект мгновенно перекрашивается в плохой, враждебный и разрушающий.

Многие из нас застревают в этой черно-белой оптике на годы. Как это выглядит в повседневности?. Мы либо идеализируем себя и других, когда у нас все получается, либо безжалостно уничтожаем критикой за малейшую слабость.

В этой точке истинная забота технически невозможна. Там, где есть место только для «святых» и «чудовищ», забота подменяется либо попыткой удержать «все» как иллюзию абсолютного совершенства, либо яростной защитой от воображаемой угрозы превратиться в ничтожество.

Освоение депрессивной позиции начинается там, где черно-белые осколки разбитого зеркала могут быть обнаружены как части единого восприятия себя и других, а сопровождающие это чувства могут быть прожиты. Это способность удерживать в сознании противоречивые, разнонаправленные переживания к одному и тому же объекту.

Человек вдруг обнаруживает: «Тот партнер или терапевт, на которого я сейчас до смерти злюсь за невнимание — это тот же самый человек, которого я бесконечно люблю и ценю». И, что еще важнее: «Я, совершающий ошибки, испытывающий страх и бессилие — это тот же самый Я, которого я так отчаянно пытаюсь сберечь».

Когда раз за разом, постепенно мир перестает расщепляться, внутри просыпается совершенно иная тревога — депрессивная. Это уже не параноидный страх, что «мир меня уничтожит», а глубокое, трепетное беспокойство: «Не повредил ли я своей злостью, своими требованиями или своей невключенностью то ценное, что мне дорого?»

Из этой тревоги рождается не парализующий, удушающий стыд, а созидательный импульс, который Мелани Кляйн назвала репарацией — стремлением восстановить, починить, сберечь. В этот момент трещины и уязвимости не разрушают целое, а становятся частью нашей антихрупкости.

Именно в этой точке и рождается подлинная забота. Она больше не является директивой из умной книги. Забота — это внутренний манифест репарации. Это глубокое, идущее изнутри желание склеить трещины, обогреть поврежденное и сохранить целостность своего неидеального внутреннего мира.

В пространстве психотерапии этот процесс разворачивается с особой драматургией, где терапевтическому альянсу приходится двигаться на грани между необходимым контейнированием и выносимой конфронтацией.

Приходя в работу, клиент почти всегда бессознательно ищет идеального родителя или безупречную инструкцию — то самое «абсолютное контейнирование», которое разом избавит от всех дефицитов.

Но терапевт неизбежно ошибается. Он не угадывает мысль с полуслова, завершает сессию строго по часам, уходит в отпуск или просто оказывается живым человеком со своими ограничениями. А иногда и конфронтирует некоторые убеждения или поведение того, пришел за решением своих проблем и думает что здесь его смогут спасти.

Для психики, привыкшей к расщеплению, это проживается как катастрофа: «Терапия не работает, меня снова предали, все бесполезно».

Смысл глубинной работы состоит в том, чтобы не сбежать из этой точки разочарования. Терапия предлагает остаться в контакте и выдержать это напряжение. Прожить оплакивание «идеального терапевта» и «идеального себя».

И когда постепенно дым от разрушенных иллюзий рассеивается, на их месте обнаруживается живой, ограниченный реальностью, но устойчивый Другой.

Проживая этот опыт рядом с терапевтом, человек постепенно присваивает его себе. Навык самотерапии и внутренней автономии вырастает именно из этой способности — оставаться устойчивым рядом с неидеальностью, не пытаясь переделывать, улучшить или наказать. Ни себя, ни других.

В жизни мы неизбежно наматываем круги по этой спирали от одной позиции к другой. Обе необходимы, но лишь имея выбор, мы можем оставаться устойчивыми в этом мире.

Одна позиция нужна, чтобы проводить твердые границы, отщеплять непереносимое и защищать себя от хаоса затопления тревогой; другая — чтобы интегрировать, склеивать и чинить.

Забота совершает грандиозную внутреннюю эволюцию. Она начинается как внешнее действие — как опыт материнского тепла или бережного присутствия терапевта в кабинете, когда наши чувства впервые выдерживают за нас.

Затем она перерастает в смелость выходить за рамки минутного комфорта и выбирать новую сложную, порой полную напряжения жизнь.

И, наконец, она укореняется как глубокая психическая структура — и как твердость и защита параноидно-шизоидной позиции, и как согласие депрессивной позиции беречь и восстанавливать себя и свои связи, даже когда они уязвимы, повреждены или штормят. И в целом как возможность быть в одной позиции не теряя из виду другую, и принимая неизбежность этого маятникового движения в жизни.

Полноценная забота о себе — это, в конечном счете, отказ от попыток построить «правильную» или «идеальную» жизнь. Это глубокое терапевтическое согласие оставаться в той жизни, которая у нас есть. Со всеми ее дефицитами, шероховатостями и скрытыми узорами.

Оставаться для того, чтобы просто в ней быть. Вдолгую.

*****
Иллюстрация:
Уильям Тёрнер
«Красный Риги, Люцернское озеро: Закат», 1842 год
Национальная галерея Виктории (Мельбурн, Австралия)