Есть одна цепочка, которая проходит через ткань человеческого опыта: желание — соблазнение — разочарование — утрата — горе. Мы много говорим о ней в психотерапии. И на первый взгляд это история о потерях. Но если присмотреться, оказывается, это история о том, как человек раз за разом перерождается, возвращая себе желание.
Изначально желание часто начинается с дефицита, ожидания, обещания. Нам кажется, что где-то впереди есть нечто, что наконец сделает нас целыми. Человек, который поймет нас окончательно. Дело, которое даст смысл. Образ жизни, в котором исчезнут сомнения. Будущее, в котором мы наконец совпадем с собой.
Мы движемся к этому обещанию, соблазняемся им. И в этом есть что-то глубоко человеческое. Без этого движения невозможно жить. Желание само по себе открывает мир, заставляет нас искать, создавать, приближаться к тому, чего еще нет.
Но рано или поздно мы встречаемся с ограничением реальности. Ни один человек не может окончательно нас завершить. Ни одна роль не может навсегда защитить от неопределенности. Ни один объект не способен выполнить обещание полного спасения.
Наступает разочарование.
Пройти сквозь которое, не столкнувшись с утратой, вряд ли возможно. Но и переживать потерю очень трудно. Некоторые предпочитают не входить на эту территорию злости, бессилия и печали. Оно и понятно, ведь мы теряем не только то, что было у нас. Мы теряем то будущее, которое уже успели построить вокруг этого.
Можно попытаться избежать горя. Сказать себе, что потерянное ничего не значило. Что никто не нужен. Что всё заменимо. Можно искать новые объекты, новые цели, новые способы доказать себе собственную ценность. Но за этим просматривается страх снова вложиться.
Потому что если я больше никогда не привяжусь, я больше никогда и не потеряю. Только тогда, вместе с отменой возможности переживать, отменяется и желание.
Работа горя — это не только проживание очень трудных чувств. Это еще и обнаружение: я могу это пережить. Я могу потерять важное и не исчезнуть. Я могу любить кого-то, кто не принадлежит мне. Я могу столкнуться с невозможностью удержать это навсегда и продолжить жить. Это знание нельзя получить из книг.
Оно появляется только после прохождения через собственный опыт.
Пока желание связано со спасением, оно звучит как требование: мне нужно получить это, иначе я не буду живым. Мне нужен другой человек, чтобы перестать чувствовать собственную нехватку. Мне нужно достичь этого, чтобы наконец почувствовать себя существующим.
Но после встречи с опытом утраты появляется другая возможность. Я могу хотеть, не требуя от желаемого спасти меня. Я могу любить, не превращая другого человека в ответ на собственную нехватку. Я могу создавать, не превращая результат в доказательство собственной ценности.
Поэтому в терапии мы стараемся не обезболивать, а дать место и право работе горя. Об этом много написано, про это много говорят профессиональные психотерапевты. Но меня интересует вот какой вопрос: а как из горя снова появляется желание?
В этом вопросе есть что-то почти невозможное. Ведь горе, кажется, делает обратное. Оно не открывает мир — оно сужает его. Оно возвращает нас к одному месту, к одному человеку, к одному событию, которое больше невозможно изменить.
В горе мы не просто знаем, что чего-то больше нет. Мы переживаем это так, будто вместе с этим исчезнет возможность вообще всего. Мир просто сжимается до того, что потеряно. Когда мы теряем что-то важное, мы теряем не только сам объект. Мы теряем ту реальность, которая была построена вокруг него. Любимый человек, как правило, был еще и надеждой, будущим, подтверждением собственной значимости, способом чувствовать себя живым. И тогда утрата разрушает не только связь с другим — она разрушает прежнюю версию себя.
Именно поэтому горе так трудно переживается. Оно не просто лишает нас того, за что мы держались. Оно лишает на время вообще возможности на что-либо опираться.
Часто приходится проходить через опыт внутреннего опустошения, бессилия, растерянности. Словно что-то важное уже закончилось, а новое еще не началось. Для кого-то это время становится похожим на пустыню, где исчезают прежние ориентиры и гаснет вкус к жизни. Для кого-то — на туман, в котором исчезают контуры чего-либо понятного. Чаще эти переживания переплетаются между собой: отчаяние соседствует с надеждой, усталость — с верой, желание все вернуть — с пониманием, что возвращаться уже некуда. И тогда самым трудным оказывается не отпустить утраченное, а выдержать время, в течение которого еще нечем его заменить.
Рано или поздно становится ясно: горе не возвратит нам утраченное. Оно делает нечто другое — постепенно разрушает нашу зависимость от того, вокруг чего был построен весь мир.
Пока мы держимся за что-то как за условие собственного существования, мы почти не видим ничего вокруг этого. Потеря иногда открывает не новый мир — она открывает сам факт, что мир был больше того, что мы потеряли. Сначала это невозможно ощутить. В горе все пространство занято отсутствием. Мы продолжаем смотреть туда, где раньше что-то было. Весь взгляд направлен к потерянному.
Но постепенно происходит что-то едва заметное. Не потому, что утраченное становится неважным. Не потому, что человек забывает. А потому, что потерянное перестает занимать собой весь объем переживаемого. И тогда появляется возможность увидеть что-то еще.
Сначала это может быть чем-то совсем небольшим: какой-то звук, чей-то взгляд, случайная мысль, неожиданный импульс интереса. Не радость. Не счастье. Даже не надежда.
Любопытство. Первый вопрос, который появляется после долгого молчания: «А что еще есть?»
Возможно, именно с этого начинается возвращение к жизни. Потому что любопытство возможно только там, где мир снова становится открытым. Пока мы живем в режиме выживания, мир уже определен. Нужно понять, что правильно. Нужно соответствовать. Нужно сохранить то, что есть. Выживание требует совпадения с ситуацией.
Когда-то эта способность стала необходимой. Чтобы сохранить связь, получить заботу, избежать опасности, человек учится чувствовать, каким ему нужно быть. Так появляются роли, способы реагирования, образы себя. И часто они действительно спасают.
Но то, что когда-то помогло выжить, со временем может стать ограничением. Человек начинает совпадать с той формой себя, которая когда-то оказалась необходимой. Он перестает играть.
Потому что игра требует возможности быть другим. Она требует пространства между человеком и его ролью, между человеком и его прошлым, между человеком и тем, кем он считает себя обязан быть.
Возможно, именно поэтому возвращение к игре так связано с опытом утраты. Игра становится возможной там, где появляется возможность не только повторять уже известное. Там, где возникает вопрос: «А что еще возможно?»
Но для этого нужно пережить нечто очень трудное. Не получить гарантию, что больше ничего не потеряешь. А узнать другое: я могу потерять — и остаться живым. Именно этот опыт создает проделанная работа горя.
Если раньше другой должен был спасти меня, теперь я могу встретиться с ним. Если раньше ситуация требовала от меня только определенной формы, теперь я могу не отвечать ей. Если раньше мне нужно было быть только одним собой, теперь появляется возможность пробовать разные способы существования.
В этом смысле игра — это не уход от реальности. Это новый способ встретиться с ней. Человек перестает быть только ответом на ситуацию. Он может вступать с ней в диалог. Он может пробовать, ошибаться, создавать, примерять на себя новые ипостаси.
И здесь появляется разотождествление. Возможно, горе сжигает именно единственно возможное отождествление себя: с чьими-то ожиданиями, со значимой мыслью, со взятыми не по весу обещаниями. Горе испепеляет единственный способ смотреть на себя.
Разотождествление, конечно, не тотально. Но возможно с чуть большим количеством степеней свободы. Не как уход от себя вообще и не как холодное наблюдение за собственной жизнью со стороны. А как способность перестать быть полностью захваченным одной версией себя.
Человек может оставаться собой и одновременно становиться другим. И вот здесь очень осторожно приходит осознание — я могу пробовать. Это новое пространство. И постепенно, по мере возвращения сил, оно приобретает новое измерение — пространство игры.
Но этот переход не происходит линейно. Первые попытки играть и пробовать новое почти всегда саботируются чувством страха, бессмысленности новых попыток и вины перед тем, что было потеряно. Психике кажется, что ожить — значит предать свое прошлое или обесценить перенесенную боль. В этот момент человека часто отбрасывает назад, в привычную безопасность депрессивного покоя. Новое желание возвращается не как устойчивое состояние, а как серия коротких, осторожных попыток, где за каждым шагом к миру неизбежно следует временный откат в прежнюю изоляцию.
Так постепенно, не сразу из экспериментов, откатов, игры возвращается другое желание. Не желание найти что-то, что окончательно сделает меня сильным или целым. Не желание заполнить пустоту. А желание как способность двигаться к неизвестному, не требуя от него гарантии спасения. Потому что живое существует именно там, где что-то еще может измениться.
Вот такой получается путь. Сначала мы желаем, потому что верим в обещание чего-то окончательного. Потом встречаемся с разочарованием и утратой. Потом учимся жить без гарантии. И только после этого снова начинаем желать — уже не потому, что нам нужно найти то, чего не хватает, а потому что нам интересно, что еще возможно.
Горе не возвращает нам то, что было потеряно. Оно возвращает способность увидеть то, что раньше было скрыто за этим. Из этого взгляда рождается любопытство. Из любопытства — игра. А из игры снова появляется желание. Теперь уже все более как глагол, как процесс.
Как новый виток пути: желание — соблазнение — разочарование — утрата — горе — разотождествление — любопытство - игра — желание.