В прошлых заметках я говорил о разных гранях заботы. О том, что настоящая забота рождается не из абстрактного знания «как надо», а из способности вглядываться в себя и мужества оставаться в присутствии рядом со всем, что есть, в том числе с уязвимостью. Полноценная забота требует ясности границ и плотности взаимозависимости, готовности выдерживать амбивалентность сильных чувств и соглашаться с ограничениями реальности.
Почему для многих так трудно перейти к такой заботе? Как в терапии мы совершаем этот переход?
Этот тектонический сдвиг связан с тем, что Мелани Кляйн назвала освоением депрессивной позиции. И в терапии мы тратим порой годы на то, чтобы не просто понять, что это такое, а пройти этот путь как процесс разочарования и горевания. Пройти его от обвинений к проживанию амбивалентности, от преследования к готовности помогать, от расщепления к интеграции.
Почему для многих так трудно перейти к такой заботе? Как в терапии мы совершаем этот переход?
Этот тектонический сдвиг связан с тем, что Мелани Кляйн назвала освоением депрессивной позиции. И в терапии мы тратим порой годы на то, чтобы не просто понять, что это такое, а пройти этот путь как процесс разочарования и горевания. Пройти его от обвинений к проживанию амбивалентности, от преследования к готовности помогать, от расщепления к интеграции.
Расщепление и позиции
Словосочетание «депрессивная позиция» звучит пугающе — от него веет унынием, бессилием и безысходностью. Но в психоаналитическом языке это понятие имеет диаметрально противоположный смысл. Депрессивная позиция — это место трезвого взгляда и, если угодно, рождения глубинной антихрупкости.
Чтобы понять ее ценность, нужно всмотреться в то, что ей предшествует, — в так называемую параноидно-шизоидную позицию. Это младенческий, глубоко архаичный способ справляться с избыточным напряжением жизни через раскалывание мира на полярности. Здесь нет полутонов.
Если мне сейчас хорошо, сытно и безопасно — объект (будь то мама, терапевт, партнер или я сам) становится тотально хорошим, идеальным, спасающим. Но стоит только столкнуться с болью, фрустрацией или одиночеством, как тот же самый объект мгновенно перекрашивается в плохой, враждебный и разрушающий.
Многие из нас застревают в этой черно-белой оптике на годы. Как это выглядит в повседневности?. Мы либо идеализируем себя и других, когда у нас все получается, либо безжалостно уничтожаем критикой за малейшую слабость.
В этой точке истинная забота технически невозможна. Там, где есть место только для «святых» и «чудовищ», забота подменяется либо попыткой удержать «все» как иллюзию абсолютного совершенства, либо яростной защитой от воображаемой угрозы превратиться в ничтожество.
Чтобы понять ее ценность, нужно всмотреться в то, что ей предшествует, — в так называемую параноидно-шизоидную позицию. Это младенческий, глубоко архаичный способ справляться с избыточным напряжением жизни через раскалывание мира на полярности. Здесь нет полутонов.
Если мне сейчас хорошо, сытно и безопасно — объект (будь то мама, терапевт, партнер или я сам) становится тотально хорошим, идеальным, спасающим. Но стоит только столкнуться с болью, фрустрацией или одиночеством, как тот же самый объект мгновенно перекрашивается в плохой, враждебный и разрушающий.
Многие из нас застревают в этой черно-белой оптике на годы. Как это выглядит в повседневности?. Мы либо идеализируем себя и других, когда у нас все получается, либо безжалостно уничтожаем критикой за малейшую слабость.
В этой точке истинная забота технически невозможна. Там, где есть место только для «святых» и «чудовищ», забота подменяется либо попыткой удержать «все» как иллюзию абсолютного совершенства, либо яростной защитой от воображаемой угрозы превратиться в ничтожество.
Рождение амбивалентности и сила репараций
Освоение депрессивной позиции начинается там, где черно-белые осколки разбитого зеркала могут быть обнаружены как части единого восприятия себя и других, а сопровождающие это чувства могут быть прожиты. Это способность удерживать в сознании противоречивые, разнонаправленные переживания к одному и тому же объекту.
Человек вдруг обнаруживает: «Тот партнер или терапевт, на которого я сейчас до смерти злюсь за невнимание — это тот же самый человек, которого я бесконечно люблю и ценю». И, что еще важнее: «Я, совершающий ошибки, испытывающий страх и бессилие — это тот же самый Я, которого я так отчаянно пытаюсь сберечь».
Когда раз за разом, постепенно мир перестает расщепляться, внутри просыпается совершенно иная тревога — депрессивная. Это уже не параноидный страх, что «мир меня уничтожит», а глубокое, трепетное беспокойство: «Не повредил ли я своей злостью, своими требованиями или своей невключенностью то ценное, что мне дорого?»
Из этой тревоги рождается не парализующий, удушающий стыд, а созидательный импульс, который Мелани Кляйн назвала репарацией — стремлением восстановить, починить, сберечь. В этот момент трещины и уязвимости не разрушают целое, а становятся частью нашей антихрупкости.
Именно в этой точке и рождается подлинная забота. Она больше не является директивой из умной книги. Забота — это внутренний манифест репарации. Это глубокое, идущее изнутри желание склеить трещины, обогреть поврежденное и сохранить целостность своего неидеального внутреннего мира.
Человек вдруг обнаруживает: «Тот партнер или терапевт, на которого я сейчас до смерти злюсь за невнимание — это тот же самый человек, которого я бесконечно люблю и ценю». И, что еще важнее: «Я, совершающий ошибки, испытывающий страх и бессилие — это тот же самый Я, которого я так отчаянно пытаюсь сберечь».
Когда раз за разом, постепенно мир перестает расщепляться, внутри просыпается совершенно иная тревога — депрессивная. Это уже не параноидный страх, что «мир меня уничтожит», а глубокое, трепетное беспокойство: «Не повредил ли я своей злостью, своими требованиями или своей невключенностью то ценное, что мне дорого?»
Из этой тревоги рождается не парализующий, удушающий стыд, а созидательный импульс, который Мелани Кляйн назвала репарацией — стремлением восстановить, починить, сберечь. В этот момент трещины и уязвимости не разрушают целое, а становятся частью нашей антихрупкости.
Именно в этой точке и рождается подлинная забота. Она больше не является директивой из умной книги. Забота — это внутренний манифест репарации. Это глубокое, идущее изнутри желание склеить трещины, обогреть поврежденное и сохранить целостность своего неидеального внутреннего мира.
Терапевтическое пространство как мастерская по «склеиванию» смыслов
В пространстве психотерапии этот процесс разворачивается с особой драматургией, где терапевтическому альянсу приходится двигаться на грани между необходимым контейнированием и выносимой конфронтацией.
Приходя в работу, клиент почти всегда бессознательно ищет идеального родителя или безупречную инструкцию — то самое «абсолютное контейнирование», которое разом избавит от всех дефицитов.
Но терапевт неизбежно ошибается. Он не угадывает мысль с полуслова, завершает сессию строго по часам, уходит в отпуск или просто оказывается живым человеком со своими ограничениями. А иногда и конфронтирует некоторые убеждения или поведение того, пришел за решением своих проблем и думает что здесь его смогут спасти.
Для психики, привыкшей к расщеплению, это проживается как катастрофа: «Терапия не работает, меня снова предали, все бесполезно».
Смысл глубинной работы состоит в том, чтобы не сбежать из этой точки разочарования. Терапия предлагает остаться в контакте и выдержать это напряжение. Прожить оплакивание «идеального терапевта» и «идеального себя».
И когда постепенно дым от разрушенных иллюзий рассеивается, на их месте обнаруживается живой, ограниченный реальностью, но устойчивый Другой.
Проживая этот опыт рядом с терапевтом, человек постепенно присваивает его себе. Навык самотерапии и внутренней автономии вырастает именно из этой способности — оставаться устойчивым рядом с неидеальностью, не пытаясь переделывать, улучшить или наказать. Ни себя, ни других.
Приходя в работу, клиент почти всегда бессознательно ищет идеального родителя или безупречную инструкцию — то самое «абсолютное контейнирование», которое разом избавит от всех дефицитов.
Но терапевт неизбежно ошибается. Он не угадывает мысль с полуслова, завершает сессию строго по часам, уходит в отпуск или просто оказывается живым человеком со своими ограничениями. А иногда и конфронтирует некоторые убеждения или поведение того, пришел за решением своих проблем и думает что здесь его смогут спасти.
Для психики, привыкшей к расщеплению, это проживается как катастрофа: «Терапия не работает, меня снова предали, все бесполезно».
Смысл глубинной работы состоит в том, чтобы не сбежать из этой точки разочарования. Терапия предлагает остаться в контакте и выдержать это напряжение. Прожить оплакивание «идеального терапевта» и «идеального себя».
И когда постепенно дым от разрушенных иллюзий рассеивается, на их месте обнаруживается живой, ограниченный реальностью, но устойчивый Другой.
Проживая этот опыт рядом с терапевтом, человек постепенно присваивает его себе. Навык самотерапии и внутренней автономии вырастает именно из этой способности — оставаться устойчивым рядом с неидеальностью, не пытаясь переделывать, улучшить или наказать. Ни себя, ни других.
Интеграция полярностей
В жизни мы неизбежно наматываем круги по этой спирали от одной позиции к другой. Обе необходимы, но лишь имея выбор, мы можем оставаться устойчивыми в этом мире.
Одна позиция нужна, чтобы проводить твердые границы, отщеплять непереносимое и защищать себя от хаоса затопления тревогой; другая — чтобы интегрировать, склеивать и чинить.
Забота совершает грандиозную внутреннюю эволюцию. Она начинается как внешнее действие — как опыт материнского тепла или бережного присутствия терапевта в кабинете, когда наши чувства впервые выдерживают за нас.
Затем она перерастает в смелость выходить за рамки минутного комфорта и выбирать новую сложную, порой полную напряжения жизнь.
И, наконец, она укореняется как глубокая психическая структура — и как твердость и защита параноидно-шизоидной позиции, и как согласие депрессивной позиции беречь и восстанавливать себя и свои связи, даже когда они уязвимы, повреждены или штормят. И в целом как возможность быть в одной позиции не теряя из виду другую, и принимая неизбежность этого маятникового движения в жизни.
Полноценная забота о себе — это, в конечном счете, отказ от попыток построить «правильную» или «идеальную» жизнь. Это глубокое терапевтическое согласие оставаться в той жизни, которая у нас есть. Со всеми ее дефицитами, шероховатостями и скрытыми узорами.
Оставаться для того, чтобы просто в ней быть. Вдолгую.
Одна позиция нужна, чтобы проводить твердые границы, отщеплять непереносимое и защищать себя от хаоса затопления тревогой; другая — чтобы интегрировать, склеивать и чинить.
Забота совершает грандиозную внутреннюю эволюцию. Она начинается как внешнее действие — как опыт материнского тепла или бережного присутствия терапевта в кабинете, когда наши чувства впервые выдерживают за нас.
Затем она перерастает в смелость выходить за рамки минутного комфорта и выбирать новую сложную, порой полную напряжения жизнь.
И, наконец, она укореняется как глубокая психическая структура — и как твердость и защита параноидно-шизоидной позиции, и как согласие депрессивной позиции беречь и восстанавливать себя и свои связи, даже когда они уязвимы, повреждены или штормят. И в целом как возможность быть в одной позиции не теряя из виду другую, и принимая неизбежность этого маятникового движения в жизни.
Полноценная забота о себе — это, в конечном счете, отказ от попыток построить «правильную» или «идеальную» жизнь. Это глубокое терапевтическое согласие оставаться в той жизни, которая у нас есть. Со всеми ее дефицитами, шероховатостями и скрытыми узорами.
Оставаться для того, чтобы просто в ней быть. Вдолгую.
*****
Иллюстрация:
Уильям Тёрнер
«Красный Риги, Люцернское озеро: Закат», 1842 год
Национальная галерея Виктории (Мельбурн, Австралия)