Супервизия и кураторство

Гештальт-терапевт работает собой. Собой - значит своими знаниями, состоянием и, что важно, - личностью, психикой, способной вмещать, переживать, делиться собой и прояснять что с другим, и объяснять, когда необходимо, происходящее на сессии. И, вот об этом говорят меньше -  своей характерологией. То есть тем, какой я есть, со всеми моими индивидуальными способностями и ограничениями. 

Попытки стать идеальным терапевтом, особенно насмотревшись и наслушавшись других - других и по опыту, и по характерологии, терапевтов, часто приводят к выгоранию. Принятие своих особенностей и умение ими осознанно пользоваться и есть та опора, которая так важна в терапевтической работе. Без этой опоры знания остаются голыми техниками, а работа выхолащивается в поверхностное взаимодействие или приспособленчество. 

Личная характерология и знание, понимание, принятие своего процесса сильнейший ресурс в нашей работе. «Языки» описания у каждого могут быть разные (аналитический, феноменологический, через прерывания и т.д.) но важно, что я могу описать свой процесс, замечать, свидетельствовать, понимать как он устроен и может влиять на сессии, и пользоваться этим, а не пытаться переделывать себя в идеальную версию терапевта. 

Так же и с теорией, опытный терапевт от неопытного отличается тем, как мне кажется, что по мере работы, он(а) начинает формулировать то, что для него работает и помогает, а что нет, по сути изобретая свой личностный стиль. Конечно есть фундаментальные теоретические опоры метода в котором работаешь, но со временем появляются и те, которые я бы назвал личностным своеобразием терапевта. Принятие себя в этом и есть одна из главных защит от выгорания. 

Начинающему терапевту в этом смысле сложнее, потому что «чтобы ездить без правил, сначала надо научится ездить по ним». В попытке освоить «как правильно» вначале обосновано, во многом это просто техника безопасности, для всех участников терапевтического процесса, но если постепенно, со временем не появляется своего, принимаемого, уважаемого авторского стиля работы, риск выгорания может усиливаться. Так что думаю принятие и  развитие своей оригинальности - лучшая профилактика выгорания. 

В этом смысле супервизия - это продолжение личной терапии - исследование, принятие, учет и забота о себе, а не попытки стать лучше во что бы ни стало. Только теперь еще и в профессиональном плане. Как быть тем, кто я есть, с интересом, уважением и достоинством к тому какой я? Только тогда можно по-настоящему ценить, уважать  и принимать особенности других. 

Тут есть , конечно, тонкая грань между самоуважением и самомнением, бахвальством, бесстыдством. Ну вот последнее слово отличная в этом плане подсказка - когда у меня есть доступ к своей уязвимости и здоровому стыду в контакте с Другим, эта тонкая грань остается осязаемой и регулируемой. Бесстыдство - это как раз одна из адаптаций к токсическому стыду и невозможности переживать трудный опыт. Сверхчувствительность к своей уязвимости, в разных формах, часто как раз и является самым трудным местом в развитии свой уникальности, в нашей профессии тем более.

Перенос неизбежен, по двум, как минимум, причинам, потому что он обусловлен проекцией, а проекция естественный способ психики хоть как-то справляться с неопределенностью и непостижимостью другого; и потому что взросление и развитие это не переход из одного качества в другое, а наслаивание их друг на друга. Наш опыт остается с нами навсегда, вопрос лишь в том, насколько он был пережит и переработан психикой. 

Соответственно контр-переносной процесс терапевта существует всегда. Поэтому главная компетенция терапевта - знать свой процесс и уметь с ним осознанно обходиться, чтобы реже терять терапевтическую  позицию, а там где это произошло, вернуться «на своё рабочее место». Потому что клиент будет упорно приглашать нас в свой перенос, он же за этим и пришел - пережить то, что не удалось раньше, с лучшей версией важного Другого. 

То же самое делает и терапевт со своим супервизором, когда приходит в регулярную супервизию, с той лишь разницей, что теперь это происходит более изощренно (годы практики у обоих всё-таки), но при этом есть общий язык обсуждения и возможность быстрее заглубляться в происходящее, в том числе и в полевой перспективе, когда происходящее между становится фокусом внимания. 

Поэтому мне гораздо менее интересно давать методологическую супервизию, ведь за сложностью случая и трудностью с выбором интервенции в глубине практически всегда стоит процесс терапевта. Вот с этим и важно, как мне кажется, работать терапевту в своей личной терапии и супервизии. С той лишь разницей, что в терапии, скорее всего,  будет разворачиваться,  архетипически, «материнский» перенос, а в супервизиии «отцовский», конечно, с долей вариативности и переплетения. 

Достаточно хороший терапевт это не тот, кто никогда не ошибается или не теряет терапевтическую позицию, но тот, кто принимает неизбежность этого и  поэтому хорошо знает свои ограничения, чтобы уметь позаботиться о себе в трудные моменты. Ведь именно этому люди и учатся в терапии. Мы их не учим впрямую, но точно помогаем научиться. И это возможно только если мы сами так умеем.

В основании травмы развития всегда можно обнаружить трудности с опорой на себя: блокировку чувств, ограничивающие убеждения, сложности с выбором. И цементирует всё это, как правило, токсический стыд, проявляться который может по-разному от скрытой аутоагрессии до явной агрессии на Другого (часто это смешивается в гремучую смесь пограничного поведения). 

Заметить и идентифицировать страх стыда (именно он обычно на подступах к травме) бывает крайне затруднительно, потому что он часто «прячется и маскируется», например, попытками начать споры, дискуссии, обсуждения на околоважные или вообще отвлеченные темы. А заглубиться в переживания ну никак не получается, вместо этого создается ощущение хождения по кругу. И часто это воспринимается как тупик в терапии. 

В некотором роде это и правда тупик. Потому что привычными способами из него выбраться не получается. И тогда признание этого тупика, как терапевтом, так и человеком напротив, может быть важным шагом в терапии. Потому что происходит срыв ожиданий, что терапевт должен спасти от страданий как всесильная родительская фигура, которая должна была дать достаточно защиты и поддержки в своё время, но не сделала это в той мере как требовалось человеку (и причины для этого могут быть совершенно разные). И вот человек приходит в терапию в неосознаваемой надежде получить «лучшего» родителя. 

Тупик - это разрушение переноса и очень уязвимое трудное место, потому что здесь происходит разочарование и человек либо уходит из терапии, либо начинает брать на себя больше ответственности за происходящее в контакте, либо начинается заход на новый виток проектной идентификации и новой символической роли терапевта. Но если удается рассмотреть, легализовать свой токсический стыд и начать соприкасаться с ним, то это сильно меняет терапию, пусть не сразу, но происходит качественный скачок, когда травма и процесс, прорастающий из неё, становятся заметны, а значит мы начинаем прямо говорить о том, что стоит в основании сложившихся трудностей, а не крутимся вокруг да около, скользя по симптомам.  

Но чтобы терапевт мог с этим работать, он должен знать свои травмы и свой стыд в лицо и уметь с ним осознанно взаимодействовать. Именно отсюда и прорастает по-настоящему глубокая и уверенная терапевтическая позиция, которую впрочем, мы терапевты, периодически можем на время «терять» в наиболее сложных местах своей работы. Там, где это попадает в наши места трудного опыта. И это совершенно нормально, потому что мы, хоть обученные, но всё-таки несовершенные люди, а не идеальные функции по обслуживанию травм других. 

Более того, в нашу профессию сложно прийти, и, тем более, надолго задержаться человеку с приятным во всех отношениях опытом. В этом смысле я сторонник пожизненной (в смысле пока в профессии) терапии и супервизии для терапевтов. Они для этого и нужны опытному терапевту. Ведь технически работать  уже хорошо умеешь, а вот замечать свой процесс и как, когда, где, порой, теряешь терапевтическую позицию, бывает не так-то  и просто. И это самая интересная и сложная часть нашей работы.

«Многие так ударились в теорию травмы, эмпатию и сочувствие к травмированной жертве, что упускают из виду, что травмированный человек — это человек в ярости и многие его проблемы проистекают из неосознаваемой идентификации с агрессором»   Дон Карвет

Это может быть одно из самых сложных мест для терапевта, когда человек приходит в терапию за пониманием, сочувствием, поддержкой, но стоит терапевту не проявить должным образом (с точки зрения человека) участия, он изливает на него весь свой гнев, прямо или пассивно, и хотя потом нередко чувствует себя виноватым, паттерн этот - «дай мне то, в чем я нуждаюсь, а иначе я буду уничтожать тебя» - продолжает предопределять его жизнь. С очевидными последствиями - сложность строить близкие отношения. 

Это именно то, как в своё время вели себя с этим человеком, как правило в раннем детстве, и он, сначала принял это в себя и сам стал так относиться к себе, а дальше проецирует своего внутреннего морализатора на других, видя угрозу в них, хотя исходит она, прежде всего, из внутреннего объекта. Но происходит это настолько стремительно, что человек не осознает весь этот механизм превращения жесточайшего внутреннего цензора в ожидания от других и тогда вкладывается в стремление вытребовать желаемое любой ценой. То есть потребность осталась и остается неудовлетворенной, но форма её удовлетворения доступна только одна - требование, причем сначала от себя в виде стыжения внутренним критиком, а дальше в ожидании от Другого стать идеальным для меня. И далее опять стыжение себя и переживание вины за нападение, в итоге - ощущение безысходности в этом замкнутом круге. 

Терапевт, как правило, тоже чувствует себя здесь ужасно, потому что ощущает себя как будто в ловушке и бессилии помочь. И часто виноватым. Но именно в признании и легализации этих переживаний терапевтом и лежит часто ключ к продвижению терапии. Потому что, во-первых, тем самым он как бы говорит, «теперь я понимаю, что ты чувствуешь». А во-вторых, это возможность увидеть не только боль человека и сочувствовать его страданию в этом месте, но и заметить вторую часть - его ярость, и как принятое в себя и проецируемое на Другого осуждение, и как ригидный привычный способ построения контакта, и как энергию, чтобы символически отделиться, перерасти тот опыт, и начать строить новый, проходя путь от тревоги, преследования и вины к способности горевать, сочувствовать и заботиться. О себе и других. 

Но сначала придется замечать, признавать и осознанно обходиться со своим внутренним деспотом. Для этого терапевту важно делать парадоксальные вещи - быть способным делиться своей уязвимостью рядом с человеком в гневе, видеть воочию своего собственного тирана и признавать свой вклад в происходящее здесь и сейчас и, одновременно, не проваливаться в свои травмы, а оставаться достаточно устойчивым в терапевтической позиции, при том, что человек напротив будет стараться выбить терапевта из неё. И скорее всего у него это будет периодически получаться. И здесь терапевту часто не обойтись без супервизии, чтобы понимать, что происходит, и личной терапии, чтобы оставаться устойчивым и чувствительным. 

Всё это просто невозможно в краткосрочном консультировании. И в силу энерционности укоренённых способов построения отношений в саму ткань жизни, и в необходимости времени для формирования безопасности и доверия в терапевтических отношениях, только тогда и становится возможна в полной мере ярость, и потому что увидеть и понять - не то же самое, что проживать и выстраивать новые нейронные пути. А еще потому, что человек напротив, даже если это терапевт, тем более когда это терапевт, в том числе как и ожидаемый Другой - это не идеальная машина, не функция исцеления, а живой несовершенный человек. Да, способный к эмпатии и ментализации, без этого всё это не выдюжить и не распутать, но всё равно - просто человек, и в этой слабости и есть настоящая сила терапии - пробуждать естесственное, настоящее, сложное, живое, человеческое.

Забота о другом часто превращается в его спасение там, где на самом деле забота нужна мне, но я не могу в полной мере это заметить, признать и попросить, или самому организовать это для себя. Вместо этого я стремлюсь проскочить свою боль нуждаемости и сопутствующие крайне болезненные переживания ранимости, одиночества, бессилия, тоски, но требую от себя эффективности и силы. А что является показателем силы как не помощь другим, тем более когда они с благодарностью это принимают?

Но если я раз за разом помогаю кому-то, оставляя себя в своей нужде без внимания, я буду постепенно истощаться, незаметно переходя из роли спасителя в роль жертвы, а оттуда в преследователя, старательно избегая встречи с переживаниями стыда и бессилия. 

Еще один важный момент, отличающий заботу от спасения, это признание субъектности и ответственности другого. Спасение подразумевает, что другой в этом ограничен или я вижу его лишь как объект приложения моих сил. Забота же предполагает, что я вижу потребности человека, и при этом  осознаю, что он сам несет ответственность за свою жизнь. Конечно, в критических обстоятельствах человека важно спасать, но если это происходит раз за разом, стоит задуматься - а что за выборы он совершает для этого, в чем здесь его ответственность и зачем мне так важно забирать её на себя? 

В терапии, и тем более в супервизии, мы начинаем внимательнее рассматривать все эти замысловатые, порой изощренные пути, схемы, паттерны причинения добра другим, а по сути, глубинно, как правило, тактики своего выживания, некогда ставшие действительно спасением в определенных обстоятельствах жизни. Обнаружение новых слоев своей жизни не обязательно означает  необходимость бесконечных археологических раскопок личной истории, но расширяет оптику взгляда на реальность и спектр оснований для более осознанных выборов здесь и теперь.

Стремление помогать, одно из самых важных и, одновременно, коварных в профессии психотерапевта. Последнее, что должен делать терапевт это помогать человеку избавиться от симптома, с которым тот приходит. При этом, быть в этой профессии без желания помочь человеку делает это занятие бесчеловечным, а значит и бессмысленным. Расширяя осознавание в том месте, где мне важно заботиться о других,  замечая, исследуя, проживая все свои переживания, уважая и принимая свои уязвимые места и соответствующие ограничения, а не отворачиваясь  или избавляясь от них, я не только снижаю риски выгорания, но и расту профессионально, ведь обратная сторона моей уязвимости это чувствительность, в совокупности с терапевтическим дискурсом, позволяющая проходить по ту сторону обыденной логики. И тогда, замечая за воображаемым символическое, я возможно действительно смогу помогать другим.