Начало психотерапии часто окутано флёром надежды и легкой идеализации. Мы находим своего специалиста, восхищаемся его бережностью, точностью формулировок и той глубиной, в которой он нас видит. Но рано или поздно — через месяц, год или два — этот период неизбежно заканчивается. На смену ему приходит новое, тяжелое и липкое чувство: терапевт начинает откровенно бесить.
Бесит то, как он молчит. Бесит его манера задавать один и тот же вопрос. Бесит его одежда, его медлительность или, наоборот, излишняя активность. В этот момент у мыслящего, эрудированного человека может включиться мощнейшая защита. Ум услужливо подсказывает очень логичные, неопровержимые аргументы: «Этот специалист для меня слишком прост», «Мы уперлись в потолок его ограничений», «Я трачу время впустую».
Частый шаг в этой точке — вежливо, интеллигентно завершить контракт и уйти на поиски нового, более совершенного психолога. Но именно здесь и разворачивается развилка между бесконечным интеллектуальным анализом себя и реальным изменением. В терапевтической оптике злость на терапевта — это не технический сбой процесса, а его закономерный, кризисный и ценный этап. Это тот момент, который требует максимального внимания и профессиональными специалистами обязательно исследуется. И это может выглядеть по-разному.
Бесит то, как он молчит. Бесит его манера задавать один и тот же вопрос. Бесит его одежда, его медлительность или, наоборот, излишняя активность. В этот момент у мыслящего, эрудированного человека может включиться мощнейшая защита. Ум услужливо подсказывает очень логичные, неопровержимые аргументы: «Этот специалист для меня слишком прост», «Мы уперлись в потолок его ограничений», «Я трачу время впустую».
Частый шаг в этой точке — вежливо, интеллигентно завершить контракт и уйти на поиски нового, более совершенного психолога. Но именно здесь и разворачивается развилка между бесконечным интеллектуальным анализом себя и реальным изменением. В терапевтической оптике злость на терапевта — это не технический сбой процесса, а его закономерный, кризисный и ценный этап. Это тот момент, который требует максимального внимания и профессиональными специалистами обязательно исследуется. И это может выглядеть по-разному.
Три двери в символическое пространство эмоций
Когда терапевт начинает раздражать — психика словно подходит к одной и той же внутренней двери, но открыть её можно по-разному.
Можно смотреть на происходящее как на живой опыт контакта, который разворачивается между двумя людьми прямо сейчас. Тогда важным становится не поиск причин, а способность замечать и переживать собственное раздражение в присутствии другого человека. И готовность учитывать это в коммуникации.
Злость эта может быть про разное, прямо здесь и сейчас происходящее между нами. Может быть это про нарушение наших договоренностей, может быть – про трудность добиться того, что хочется. Или про нарушение личных границ. Или про невозможность быть таким, каким хотелось бы быть в присутствии другого. Или что меня не слышат. Про готовность свою злость предъявлять или, наоборот, прятать. Говорить про это с другим. Замечать, как злость рождается в теле, как хочется отвернуться, защититься, обесценить или сбежать. И постепенно обнаруживать, насколько сложно вообще оставаться в живом, несовершенном контакте, не разрушая его немедленно.
А можно смотреть глубже — как будто это раздражение внезапно подсвечивает скрытую архитектуру психики. Тогда терапевт перестает быть просто конкретным человеком и становится важным Другим, сквозь отношения с которым оживают внутренние отношения: ожидания, разочарования, страх зависимости, опыт непризнанности или стыда. И злость оказывается уже не случайной эмоцией, а способом психики снова воспроизвести и пережить знакомую конфигурацию близости.
Есть и ещё один слой. Иногда за раздражением скрывается болезненное столкновение с ограниченностью другого человека, отношений, жизни. Пока терапевт кажется мудрым и устойчивым проводником, сохраняется иллюзия, что где-то существует человек, способный окончательно понять, успокоить и гарантировать безопасность. И тогда злость может быть свидетельством трудного взросления — встречи с ограничениями вообще и переживанием того, что Другой тоже ограничен, несовершенен и не может прожить жизнь вместо нас.
Если представить, как с развернувшимся в кабинете раздражением обходились бы мастера разных традиций, близкие мне по духу, мы бы увидели три глубоких и самобытных сценария.
Можно смотреть на происходящее как на живой опыт контакта, который разворачивается между двумя людьми прямо сейчас. Тогда важным становится не поиск причин, а способность замечать и переживать собственное раздражение в присутствии другого человека. И готовность учитывать это в коммуникации.
Злость эта может быть про разное, прямо здесь и сейчас происходящее между нами. Может быть это про нарушение наших договоренностей, может быть – про трудность добиться того, что хочется. Или про нарушение личных границ. Или про невозможность быть таким, каким хотелось бы быть в присутствии другого. Или что меня не слышат. Про готовность свою злость предъявлять или, наоборот, прятать. Говорить про это с другим. Замечать, как злость рождается в теле, как хочется отвернуться, защититься, обесценить или сбежать. И постепенно обнаруживать, насколько сложно вообще оставаться в живом, несовершенном контакте, не разрушая его немедленно.
А можно смотреть глубже — как будто это раздражение внезапно подсвечивает скрытую архитектуру психики. Тогда терапевт перестает быть просто конкретным человеком и становится важным Другим, сквозь отношения с которым оживают внутренние отношения: ожидания, разочарования, страх зависимости, опыт непризнанности или стыда. И злость оказывается уже не случайной эмоцией, а способом психики снова воспроизвести и пережить знакомую конфигурацию близости.
Есть и ещё один слой. Иногда за раздражением скрывается болезненное столкновение с ограниченностью другого человека, отношений, жизни. Пока терапевт кажется мудрым и устойчивым проводником, сохраняется иллюзия, что где-то существует человек, способный окончательно понять, успокоить и гарантировать безопасность. И тогда злость может быть свидетельством трудного взросления — встречи с ограничениями вообще и переживанием того, что Другой тоже ограничен, несовершенен и не может прожить жизнь вместо нас.
Если представить, как с развернувшимся в кабинете раздражением обходились бы мастера разных традиций, близкие мне по духу, мы бы увидели три глубоких и самобытных сценария.
1. Присутствие: живой опыт контакта здесь-и-сейчас
Если мы заходим через эту дверь, базой для которой является гештальт-подход, то раздражение рассматривается как важный, разворачивающийся прямо сейчас феномен поля. Фокус смещается на живое переживание момента и способность быть в полнокровном контакте.
Если бы в этот момент мы оказались у мастера этой традиции, он бы не стал искать корни вашей злости в детстве и уводить вас в рассуждения. Для него возникшее напряжение — это разделенное переживание поля, которое рождается между вами прямо сейчас.
Он, скорее всего, бережно подставил бы под этот импульс свое собственное присутствие, приглашая замедлиться. Он возможно поделился бы своим переживанием происходящего в контакте. И предложил бы это внимательно поисследовать это вместе. Что происходит на границе между нами? Как я участвую в этом прямо сейчас? Каков ваш вклад? Это возвращение от ментализации к способности чувствовать себя живым, прислушиваясь к своим ощущениям и возвращая себе право на неидеальный, но полноценный контакт.
Почитать больше про Присутствие →
Если бы в этот момент мы оказались у мастера этой традиции, он бы не стал искать корни вашей злости в детстве и уводить вас в рассуждения. Для него возникшее напряжение — это разделенное переживание поля, которое рождается между вами прямо сейчас.
Он, скорее всего, бережно подставил бы под этот импульс свое собственное присутствие, приглашая замедлиться. Он возможно поделился бы своим переживанием происходящего в контакте. И предложил бы это внимательно поисследовать это вместе. Что происходит на границе между нами? Как я участвую в этом прямо сейчас? Каков ваш вклад? Это возвращение от ментализации к способности чувствовать себя живым, прислушиваясь к своим ощущениям и возвращая себе право на неидеальный, но полноценный контакт.
Почитать больше про Присутствие →
2. Структура: архитектура психики и скрытые связи
Если фокус смещается к структуре опыта и бессознательному, в основе которой лежит психоаналитический взгляд, раздражение становится важнейшим ключом к пониманию внутренней архитектуры организации вашей психики. Это взгляд на те невидимые закономерности и схемы, которые организуют наш опыт.
Психоаналитический мастер посмотрел бы на это, например, через метафору «тени объекта». Для него ваша злость на терапевта — это не ошибка, а точный слепок того бессознательного опыта, который вы когда-то пережили рядом с первыми значимыми фигурами своей жизни. На терапевтическое пространство упала тень вашего прошлого. Аналитик не стал бы защищаться; он позволил бы вам использовать себя как объект для этой злости, чтобы вы могли проявить свои автоматизмы, исследовать скрытые связи своего психического ландшафта и простроить на месте старых бессознательных повторений новые осознанные опоры.
Почитать больше про Структуру →
Психоаналитический мастер посмотрел бы на это, например, через метафору «тени объекта». Для него ваша злость на терапевта — это не ошибка, а точный слепок того бессознательного опыта, который вы когда-то пережили рядом с первыми значимыми фигурами своей жизни. На терапевтическое пространство упала тень вашего прошлого. Аналитик не стал бы защищаться; он позволил бы вам использовать себя как объект для этой злости, чтобы вы могли проявить свои автоматизмы, исследовать скрытые связи своего психического ландшафта и простроить на месте старых бессознательных повторений новые осознанные опоры.
Почитать больше про Структуру →
3. Смыслы: вопросы выбора, свободы и одиночества
Заходя через эту дверь, мы обращаемся к осознанию своих ценностей и экзистенциальному измерению пути. За злостью на терапевта часто скрывается более глубокий пласт — кризис идеализации. Пока терапевт кажется всезнающим и безупречным, клиент может не брать на себя полную ответственность за собственную жизнь, тайно надеясь, что мудрый проводник знает правильные ответы.
Экзистенциальный мастер в этой точке соприкоснулся бы с вашим раздражением как с важнейшей вехой взросления. Когда терапевт начинает бесить своей неидеальностью или ограничениями, рушится иллюзия, что кто-то другой может гарантировать нам безопасность. Терапевт помог бы вам соотнести эту злость с вашим личным согласием на эту жизнь: готовы ли вы принять неидеальность мира? Готовы ли вы признать авторство собственной жизни и её ограничения, чтобы даже в самых сложных обстоятельствах возвращать себе субъектность, подлинность и глубину собственных выборов?
Почитать больше про Смыслы →
Экзистенциальный мастер в этой точке соприкоснулся бы с вашим раздражением как с важнейшей вехой взросления. Когда терапевт начинает бесить своей неидеальностью или ограничениями, рушится иллюзия, что кто-то другой может гарантировать нам безопасность. Терапевт помог бы вам соотнести эту злость с вашим личным согласием на эту жизнь: готовы ли вы принять неидеальность мира? Готовы ли вы признать авторство собственной жизни и её ограничения, чтобы даже в самых сложных обстоятельствах возвращать себе субъектность, подлинность и глубину собственных выборов?
Почитать больше про Смыслы →
На стыке взаимопроникновения опыта и модальностей
Человеческий опыт слишком многослоен, чтобы его можно было окончательно разделить на отдельные категории. Чувства постоянно переплетаются со смыслами, внутренние конфликты — с телесными реакциями, а способы контакта с Другим — с нашей личной историей и бессознательными ожиданиями.
Поэтому в реальной терапии эти подходы редко существуют изолированно. Когда в кабинете оказываются два живых человека, границы между направлениями начинают постепенно размываться. Исследование того, что происходит между нами здесь-и-сейчас, может неожиданно вывести к старому бессознательному сценарию. А попытка понять повторяющийся внутренний конфликт — к переживанию собственной свободы, ограничений и ответственности за свою жизнь.
Именно поэтому мне близка идея не жесткого следования одной школе, а подвижного удерживания нескольких оптик одновременно. Я скорее опираюсь на них как на три взаимосвязанные оси внимания: к живому контакту, к скрытой структуре психики и к экзистенциальным вопросам человеческого существования.
Иногда в работе важнее оставаться рядом с переживанием, помогая человеку выдерживать себя в контакте. Иногда — распутывать бессознательные повторения и внутренние автоматизмы. А иногда — вместе смотреть на то, как человек обустраивает собственную жизнь, с её свободой, ограничениями, одиночеством и необходимостью делать выбор.
Но в действительности всё это почти никогда не существует отдельно. Любой глубокий кризис — включая раздражение на терапевта — обычно разворачивается сразу на нескольких уровнях одновременно. И терапия становится пространством, где разные слои человеческого опыта постепенно начинают соединяться в более целостное переживание себя.
Поэтому в реальной терапии эти подходы редко существуют изолированно. Когда в кабинете оказываются два живых человека, границы между направлениями начинают постепенно размываться. Исследование того, что происходит между нами здесь-и-сейчас, может неожиданно вывести к старому бессознательному сценарию. А попытка понять повторяющийся внутренний конфликт — к переживанию собственной свободы, ограничений и ответственности за свою жизнь.
Именно поэтому мне близка идея не жесткого следования одной школе, а подвижного удерживания нескольких оптик одновременно. Я скорее опираюсь на них как на три взаимосвязанные оси внимания: к живому контакту, к скрытой структуре психики и к экзистенциальным вопросам человеческого существования.
Иногда в работе важнее оставаться рядом с переживанием, помогая человеку выдерживать себя в контакте. Иногда — распутывать бессознательные повторения и внутренние автоматизмы. А иногда — вместе смотреть на то, как человек обустраивает собственную жизнь, с её свободой, ограничениями, одиночеством и необходимостью делать выбор.
Но в действительности всё это почти никогда не существует отдельно. Любой глубокий кризис — включая раздражение на терапевта — обычно разворачивается сразу на нескольких уровнях одновременно. И терапия становится пространством, где разные слои человеческого опыта постепенно начинают соединяться в более целостное переживание себя.
Пространство для диалога – людей и модальностей
Терапия — это не стерильное пространство для обмена умными мыслями, а живая, порой шероховатая, часто неудобная и болезненная ткань отношений между двумя реальными людьми. И кризис в этих отношениях — самый надежный маркер того, что процесс сдвинулся с мертвой точки интеллектуализации и вы подошли к чему-то по-настоящему важному.
В какой бы модальности ни работал ваш терапевт, какими бы терапевтическими инструментами он ни пользовался, самое ценное, что вы можете сделать со своим раздражением, — это не уносить его из кабинета. Рискните принести это тяжелое, неудобное «бесит» на вашу следующую сессию и предъявить его своему терапевту.
Профессиональный, устойчивый практик, в каком бы подходе он ни работал, не испугается вашей агрессии, не станет защищаться или стыдить вас в ответ. Он бережно примет этот импульс, и именно в этой сложной точке, где рушатся идеальные маски, у вас появится шанс обнаружить подлинного себя и простроить новые, честные опоры рядом с Другим.
В какой бы модальности ни работал ваш терапевт, какими бы терапевтическими инструментами он ни пользовался, самое ценное, что вы можете сделать со своим раздражением, — это не уносить его из кабинета. Рискните принести это тяжелое, неудобное «бесит» на вашу следующую сессию и предъявить его своему терапевту.
Профессиональный, устойчивый практик, в каком бы подходе он ни работал, не испугается вашей агрессии, не станет защищаться или стыдить вас в ответ. Он бережно примет этот импульс, и именно в этой сложной точке, где рушатся идеальные маски, у вас появится шанс обнаружить подлинного себя и простроить новые, честные опоры рядом с Другим.
*****
В качестве иллюстрации к этой заметке я выбрал картину Гранта Вуда «Дочери революции» (1932) из коллекции музея искусств Цинциннати (США)
В качестве иллюстрации к этой заметке я выбрал картину Гранта Вуда «Дочери революции» (1932) из коллекции музея искусств Цинциннати (США)
За кулисами холста: три фигуры, три тени и легализация гнева
На картине Гранта Вуда перед нами три чопорные, высокомерные дамы, застывшие в своей праведности и строгости. Если мы расширим пространство смыслов статьи, этот триптих лиц можно увидеть глубже.
В терапевтическом кабинете никогда не находятся двое. За спиной каждого участника невидимо стоят те, кто определяют динамику контакта.
- Для клиента третья фигура — собирательный образ первого значимого Другого, чаще всего материнской фигуры. Это её оценивающий, непоколебимый взгляд и тонкие, поджатые губы мы часто бессознательно проецируем на терапевта, когда тот начинает нас «бесить». Злость здесь — отчаянная попытка наконец-то разрушить этот удушающий контроль.
- Для терапевта третья фигура может символизировать как его собственного Другого или, например, супервизора, с которым он сверяется, а может и профессиональное сообщество — те внутренние цензоры или поддерживающие фигуры, перед которыми специалист держит ответ за свою неидеальность, пытаясь сохранить устойчивость под натиском клиентской агрессии.
Но самая терапевтичная часть этой картины кроется в истории её создания. Грант Вуд написал её как изящный ответ и легализацию собственного гнева. Консервативное общество «Дочерей американской революции» не поддержало его важный проект, обвинив в «непатриотичности». Художник не стал подавлять обиду, уходить в глухую психологическую защиту или молча разрывать контракт со средой. Он сублимировал свое раздражение, выплеснул его на холст в ироничном виде и открыто предъявил миру.
Ирония Вуда обнажила лицемерие его обидчиц. На картине дамы яростно защищают американскую идентичность, но держат в руках чашку английского фарфора и стоят на фоне полотна, написанного немцем. Художник подсветил скрытую, парадоксальную архитектуру их собственной уязвимости.
Психотерапия предлагая заметить, внести прямо в контакт и осмыслить свою злость в безопасном пространстве, принося своё неудобное «бесит» прямо на сессию. Не везде, не всегда и не со всеми это необходимо и возможно. Иногда даже вредно (для себя или отношений). Но, возможно, главное здесь — наша способность замечать, переживать свои чувства и выбирать как поступить. Тогда на месте старых бессознательных повторений постепенно прорастают новые, честные и живые опоры