В обычной жизни мы часто думаем, что изменения происходят через логическое объяснение и понимание. Что, если человек достаточно умен, то рано или поздно он сможет изменить свою жизнь. В этой логике страдание или хождение по кругу выглядит почти технической ошибкой: нужно лишь правильно распознать внутренний механизм и заменить его более здоровым способом существования. Или вовсе не признавать собственную боль, раз за разом переводя взгляд туда, где необходимо выбрать правильное, рациональное и управляемое.
Но человеческая психика устроена значительно сложнее. Часто человек действительно понимает, что разрушает отношения или снова и снова выбирает недоступных людей, но при этом продолжает двигаться по тому же самому внутреннему маршруту — как будто внутри существует какая-то другая воля, не совпадающая с его сознательными намерениями. Даже если кажется, что перемен действительно хочется, какая-то более глубокая часть психики продолжает хранить верность прежним способам жить.
Именно здесь становится особенно заметен внутренний конфликт между рациональным мышлением и бессознательным. Сознанию почти всегда важно чувствовать, что жизнь поддается управлению и контролю. Что происходящее можно удержать внутри ясной внутренней картины. Но бессознательное устроено иначе. Оно не слишком интересуется непротиворечивостью нашего рассказа о себе. Но может прорываться в сознание через навязчивые повторения, внезапные аффекты, странные сны, необъяснимые реакции — через те состояния, в которых человек словно перестает быть хозяином самому себе.
Поэтому длительная терапия так сильно отличается от попытки просто «решить проблему». Это не прямое движение от симптома к исправлению. Скорее постепенное столкновение с тем, насколько неоднозначным и внутренне противоречивым оказывается собственное устройство.
Нелинейная погода изменений
Когда наблюдаешь за процессом терапии непосредственно изнутри, порой кажется, что никаких изменений нет. Это похоже на то, как куролесит погода за окном: системно мы понимаем закономерности изменений, но прямо сейчас может казаться, что этот ливень и гроза никогда не закончатся. А потом бац — и неожиданно выглянуло солнце. А затем снова непонятно откуда набежали тучи и сверкают молнии. Синоптики лишь свидетельствуют происходящее, но не управляют им.
Вот и в терапии мы знаем, что в долгосрочной перспективе изменения происходят, но какие именно, когда и как — точно предсказать невозможно. Единственное, чего делать точно не надо — это спешить и «пушить» эти процессы. Вместо этого стоит помогать человеку осваиваться в том, что уже есть. Причем не только на поверхности, но и глубоко в фоне (как скажет гештальт-терапевт) или в бессознательном (как скажет аналитик). Именно благодаря соприкосновению с тканью переживаний изменения неведомым образом вызревают. На качество этого процесса мы влиять можем, но на его скорость — точно нет.
Иногда внутренний конфликт между тем, как получалось выживать раньше, и тем, как хочется сейчас, становится главным двигателем процесса. Мы не всегда можем выбирать сами обстоятельства, но можем выбирать свое отношение к ним. Осознавание этого — огромный качественный сдвиг в отношениях с собой и жизнью. Если его не происходит, страдания усиливаются, ведь рано или поздно приходится сталкиваться с ограничениями, потерями и конечностью жизни.
Поэтому часто говорят, что, по большому счету, в терапию приходят злиться и горевать. В том числе и для того, чтобы дальше получалось радоваться глубоко и по-настоящему, а не из концепции «надо быть позитивным». Без подлинного присутствия и включенности человек просто проскальзывает на одном и том же месте, усиливая избегание или преследование себя, цементируя свое положение. Смысл терапии не столько в том, чтобы изменить что-то одно, сколько в том, чтобы научиться вообще проживать изменения, признавая, что без разочарования и веера сопутствующих чувств кардинальных сдвигов в самоощущении не происходит.
Парадокс безопасности и язык сновидений
Часто люди представляют терапевтические изменения почти механически: человек приходит с симптомом, получает инсайт — и психика «перепрошивается» в более здоровую версию. Но в реальности настоящий сдвиг начинается не тогда, когда стало окончательно легче, а когда психика впервые почувствовала достаточно безопасности, чтобы показать то напряжение, которое раньше приходилось удерживать в фоновом режиме.
Поэтому хороший терапевтический контакт далеко не всегда приносит только облегчение. Иногда после опыта подлинной, ненасильственной Встречи человек вдруг становится тревожнее, уязвимее и чувствительнее. Как будто вместе с теплом контакта размораживается и память о том, насколько небезопасной близость ощущалась раньше. Старые способы организации Self сталкиваются с новым опытом отношений, где больше не нужно всё время выживать.
В такие периоды особенно важными становятся сны. Это не мистические послания, а особая форма психической работы вне рационального контроля. Психика пытается переработать то, что днем еще невозможно до конца заметить и осознать. И тогда после теплого, принимающего контакта человеку может присниться что-то агрессивное, конфликт или ситуация унижения. Это не значит, что терапия идет не туда. Напротив — внутри что-то впервые рискнуло стать живым. Во снах проявляется то напряжение, которое в бодрствующей жизни человек привык автоматически регулировать: как не спровоцировать Другого, как сохранить достоинство рядом с чужим аффектом, как не исчезнуть в контакте. Сон оказывается не откатом назад, а попыткой нащупать новую форму существования внутри старого конфликта.
Парадокс терапии в том, что изменения редко начинаются с исчезновения боли. Скорее — с появления внутреннего пространства, где эту боль больше не нужно немедленно вытеснять или превращать в симптом. И одна из самых важных функций терапии — постепенно создать такие отношения, внутри которых психика сможет перестать тратить колоссальные силы на выживание в контакте, на угадывание степени угрозы или борьбу за свою субъектность.
Тогда и сны постепенно меняются. Не потому, что исчезают конфликты, а потому что человек начинает переживать себя в них менее одиноким и беспомощным. Изменения начинаются тогда, когда высвобождается достаточно внутреннего ресурса, чтобы выдерживать эти процессы не как доказательство собственной недостаточности, а как живой язык психики, ищущей путь к свободе.
О способности выдерживать себя
Глубокие внутренние изменения становятся возможны скорее тогда, когда человек постепенно обретает способность выдерживать свою внутреннюю амбивалентность, не пытаясь немедленно уничтожить одну из своих частей. Но для этого необходимо научиться видеть в себе не только то, что хочется считать правильным, зрелым и достойным любви.
Это практически невозможно сделать в одиночестве. Только в безопасных и надежных отношениях с Другим психика начинает понемногу ослаблять свои привычные защиты. Не потому что ее «переубеждают», а потому что впервые появляется пространство, где собственную сложность больше не нужно немедленно упрощать, оправдывать или превращать в объект внутреннего суда. Но можно просто быть, разным, любым.
Тогда постепенно исчезает необходимость любой ценой стать правильным, подходящим, последовательным и внутренне непротиворечивым. Приходит более трудное и одновременно более живое переживание: внутри может существовать разное. То, что невозможно окончательно примирить, объяснить или привести к идеальному порядку. Именно присутствие этой внутренней неоднородности делает человеческую психику не совершенной, но по-настоящему глубокой и живой. А осознанный выбор тогда начинает опираться не на попытку избавиться от собственной сложности, а на готовность учитывать как свои возможности, так и ограничения.
И зрелость начинается не в тот момент, когда человек окончательно «разобрался с собой», а когда у него появляется способность оставаться рядом со своей внутренней сложностью — не отворачиваясь, не требуя немедленного разрешения, не раскалывая себя на хорошее и плохое. Тогда даже боль постепенно перестает быть только тем, от чего необходимо любой ценой избавиться. Она становится частью внутренней правды о собственной жизни, которую больше невозможно свести к простой и непротиворечивой истории о себе. И человек постепенно учится не устранять эту сложность, а выдерживать, осмыслять и проживать её с достоинством — в предлагаемых обстоятельствах, здесь и теперь, а не вообще и навечно.
*****
Возможно после этой статьи возникает вопрос - а как именно эти изменения происходят в психотерапии? В статье "Почему и как работает долгосрочная терапия" → я довольно подробно рассказал о том как устроен процесс изменений в долгосрочной терапии.
*****
В оформлении заметки использована репродукция картины
Vilhelm Hammershøi
«Интерьер с молодой женщиной со спины» (Interior with Young Woman Seen from the Back), 1904
Частное собрание.
Но человеческая психика устроена значительно сложнее. Часто человек действительно понимает, что разрушает отношения или снова и снова выбирает недоступных людей, но при этом продолжает двигаться по тому же самому внутреннему маршруту — как будто внутри существует какая-то другая воля, не совпадающая с его сознательными намерениями. Даже если кажется, что перемен действительно хочется, какая-то более глубокая часть психики продолжает хранить верность прежним способам жить.
Именно здесь становится особенно заметен внутренний конфликт между рациональным мышлением и бессознательным. Сознанию почти всегда важно чувствовать, что жизнь поддается управлению и контролю. Что происходящее можно удержать внутри ясной внутренней картины. Но бессознательное устроено иначе. Оно не слишком интересуется непротиворечивостью нашего рассказа о себе. Но может прорываться в сознание через навязчивые повторения, внезапные аффекты, странные сны, необъяснимые реакции — через те состояния, в которых человек словно перестает быть хозяином самому себе.
Поэтому длительная терапия так сильно отличается от попытки просто «решить проблему». Это не прямое движение от симптома к исправлению. Скорее постепенное столкновение с тем, насколько неоднозначным и внутренне противоречивым оказывается собственное устройство.
Нелинейная погода изменений
Когда наблюдаешь за процессом терапии непосредственно изнутри, порой кажется, что никаких изменений нет. Это похоже на то, как куролесит погода за окном: системно мы понимаем закономерности изменений, но прямо сейчас может казаться, что этот ливень и гроза никогда не закончатся. А потом бац — и неожиданно выглянуло солнце. А затем снова непонятно откуда набежали тучи и сверкают молнии. Синоптики лишь свидетельствуют происходящее, но не управляют им.
Вот и в терапии мы знаем, что в долгосрочной перспективе изменения происходят, но какие именно, когда и как — точно предсказать невозможно. Единственное, чего делать точно не надо — это спешить и «пушить» эти процессы. Вместо этого стоит помогать человеку осваиваться в том, что уже есть. Причем не только на поверхности, но и глубоко в фоне (как скажет гештальт-терапевт) или в бессознательном (как скажет аналитик). Именно благодаря соприкосновению с тканью переживаний изменения неведомым образом вызревают. На качество этого процесса мы влиять можем, но на его скорость — точно нет.
Иногда внутренний конфликт между тем, как получалось выживать раньше, и тем, как хочется сейчас, становится главным двигателем процесса. Мы не всегда можем выбирать сами обстоятельства, но можем выбирать свое отношение к ним. Осознавание этого — огромный качественный сдвиг в отношениях с собой и жизнью. Если его не происходит, страдания усиливаются, ведь рано или поздно приходится сталкиваться с ограничениями, потерями и конечностью жизни.
Поэтому часто говорят, что, по большому счету, в терапию приходят злиться и горевать. В том числе и для того, чтобы дальше получалось радоваться глубоко и по-настоящему, а не из концепции «надо быть позитивным». Без подлинного присутствия и включенности человек просто проскальзывает на одном и том же месте, усиливая избегание или преследование себя, цементируя свое положение. Смысл терапии не столько в том, чтобы изменить что-то одно, сколько в том, чтобы научиться вообще проживать изменения, признавая, что без разочарования и веера сопутствующих чувств кардинальных сдвигов в самоощущении не происходит.
Парадокс безопасности и язык сновидений
Часто люди представляют терапевтические изменения почти механически: человек приходит с симптомом, получает инсайт — и психика «перепрошивается» в более здоровую версию. Но в реальности настоящий сдвиг начинается не тогда, когда стало окончательно легче, а когда психика впервые почувствовала достаточно безопасности, чтобы показать то напряжение, которое раньше приходилось удерживать в фоновом режиме.
Поэтому хороший терапевтический контакт далеко не всегда приносит только облегчение. Иногда после опыта подлинной, ненасильственной Встречи человек вдруг становится тревожнее, уязвимее и чувствительнее. Как будто вместе с теплом контакта размораживается и память о том, насколько небезопасной близость ощущалась раньше. Старые способы организации Self сталкиваются с новым опытом отношений, где больше не нужно всё время выживать.
В такие периоды особенно важными становятся сны. Это не мистические послания, а особая форма психической работы вне рационального контроля. Психика пытается переработать то, что днем еще невозможно до конца заметить и осознать. И тогда после теплого, принимающего контакта человеку может присниться что-то агрессивное, конфликт или ситуация унижения. Это не значит, что терапия идет не туда. Напротив — внутри что-то впервые рискнуло стать живым. Во снах проявляется то напряжение, которое в бодрствующей жизни человек привык автоматически регулировать: как не спровоцировать Другого, как сохранить достоинство рядом с чужим аффектом, как не исчезнуть в контакте. Сон оказывается не откатом назад, а попыткой нащупать новую форму существования внутри старого конфликта.
Парадокс терапии в том, что изменения редко начинаются с исчезновения боли. Скорее — с появления внутреннего пространства, где эту боль больше не нужно немедленно вытеснять или превращать в симптом. И одна из самых важных функций терапии — постепенно создать такие отношения, внутри которых психика сможет перестать тратить колоссальные силы на выживание в контакте, на угадывание степени угрозы или борьбу за свою субъектность.
Тогда и сны постепенно меняются. Не потому, что исчезают конфликты, а потому что человек начинает переживать себя в них менее одиноким и беспомощным. Изменения начинаются тогда, когда высвобождается достаточно внутреннего ресурса, чтобы выдерживать эти процессы не как доказательство собственной недостаточности, а как живой язык психики, ищущей путь к свободе.
О способности выдерживать себя
Глубокие внутренние изменения становятся возможны скорее тогда, когда человек постепенно обретает способность выдерживать свою внутреннюю амбивалентность, не пытаясь немедленно уничтожить одну из своих частей. Но для этого необходимо научиться видеть в себе не только то, что хочется считать правильным, зрелым и достойным любви.
Это практически невозможно сделать в одиночестве. Только в безопасных и надежных отношениях с Другим психика начинает понемногу ослаблять свои привычные защиты. Не потому что ее «переубеждают», а потому что впервые появляется пространство, где собственную сложность больше не нужно немедленно упрощать, оправдывать или превращать в объект внутреннего суда. Но можно просто быть, разным, любым.
Тогда постепенно исчезает необходимость любой ценой стать правильным, подходящим, последовательным и внутренне непротиворечивым. Приходит более трудное и одновременно более живое переживание: внутри может существовать разное. То, что невозможно окончательно примирить, объяснить или привести к идеальному порядку. Именно присутствие этой внутренней неоднородности делает человеческую психику не совершенной, но по-настоящему глубокой и живой. А осознанный выбор тогда начинает опираться не на попытку избавиться от собственной сложности, а на готовность учитывать как свои возможности, так и ограничения.
И зрелость начинается не в тот момент, когда человек окончательно «разобрался с собой», а когда у него появляется способность оставаться рядом со своей внутренней сложностью — не отворачиваясь, не требуя немедленного разрешения, не раскалывая себя на хорошее и плохое. Тогда даже боль постепенно перестает быть только тем, от чего необходимо любой ценой избавиться. Она становится частью внутренней правды о собственной жизни, которую больше невозможно свести к простой и непротиворечивой истории о себе. И человек постепенно учится не устранять эту сложность, а выдерживать, осмыслять и проживать её с достоинством — в предлагаемых обстоятельствах, здесь и теперь, а не вообще и навечно.
*****
Возможно после этой статьи возникает вопрос - а как именно эти изменения происходят в психотерапии? В статье "Почему и как работает долгосрочная терапия" → я довольно подробно рассказал о том как устроен процесс изменений в долгосрочной терапии.
*****
В оформлении заметки использована репродукция картины
Vilhelm Hammershøi
«Интерьер с молодой женщиной со спины» (Interior with Young Woman Seen from the Back), 1904
Частное собрание.