В психотерапии есть важные концепты, которые принято объяснять прямо, в лоб. Настолько методично, что живое человеческое страдание превращается в механистическую, застывшую форму.
Возьмем, к примеру, проективную идентификацию. Об этом часто пишут плоско: один человек бессознательно помещает в другого свои вытесняемые, невыносимые части.
Из этой схемы неизбежно рождается иллюзия: один — эдакий зловещий манипулятор, а второй — его беспомощная жертва. Но в этот момент из кадра пропадает важное: проективная идентификация — это не прямое насилие одного над другим (хотя часто аппелирует к нему в опыте). Это глубокий, бессознательный, захватывающий обоих, танец. Процесс, в котором каждый реализует для себя важный сценарий, доступным ему способом. С одной стороны повторяя опыт прошлого, с другой – в бессознательной надежде его перерасти. Методологические схемы психоанализа оживают когда мы возвращаем им феноменологию человеческого быта и амбивалентную динамику.
Стоит придать процессу литературную форму — и уходит мистика, размораживается застывание, а вместо плоского описания появляется пугающая, живая многослойность.
Написал небольшую зарисовку. Надеюсь, в таком зеркале прочесть этот феномен получится тоньше и точнее.
*****
Вечерний чай на веранде пахнет увяданием — смородиновым листом и приближающейся грозой. В такие часы вечер вычитает из вещей цвет и объем, грань между реальным предметом и его отражением в стекле истончается до предела.
— Ты опять молчишь так, будто я в чём-то виноват, — говорит он, не поднимая глаз из телефона. Его палец машинально постукивает по краю чашки, издавая какой-то слишком сухой звук.
Она не отвечает. Смотрит сквозь него, на темнеющий сад, где ветер шевелит полы пожелтевшего тента. Вздох, чуть резче брошенная чайная ложка, испытывающий взгляд.
И тишина, в которой оба перестают дышать.
Его рука замирает. Внутри оседает знакомая тяжесть — покорная готовность быть виноватым во всём, лишь бы остаться нужным. Но в этот раз к привычному подчинению примешалась глухая злость на собственное бессилие. Он не хочет снова оседать под этим весом.
— Да что с тобой в конце концов происходит?! — взрывается он, швыряя салфетку на стол. Его голос дрожит.
Она слегка вздрагивает. На долю секунды на её лице проступает облегчение — капкан захлопнулся, мир снова обрел плотность и границы.
— Вот видишь, — тихо, с грустной победой говорит она, поправляя платок на плечах. — Ты всегда кричишь на меня. Ты опять стал жестоким.
Она думала, что внутри наступит привычный покой. Но триумф длился лишь мгновение. Глядя на его потемневшее лицо, она вдруг ощутила не облегчение, а укол жгучей вины и страх, что опять побеждает.
Она ждала, что он ответит чем-то резким. Уйдет, хлопнув дверью. Ей отчаянно требовалось любое его действие, чтобы подтвердить — он ещё здесь,, он сопротивляется.
Но мужчина не двинулся. Ярость в его глазах погасла мгновенно, не оставив даже пепла. Лицо разгладилось, вернув себе выражение вежливой, пустой маски. Он аккуратно расправил измятый край салфетки, бережно положил её обратно на стол и снова занес палец над остывающей чашкой.
— Да, — тихо, бесцветно согласился он, глядя куда-то сквозь её плечо. — Наверное, ты права. Я стал жестоким.
Звук его пальца, мерно стучащего по чашке, возобновился. Но теперь этот стук казался бесконечно далеким, будто доносился с противоположного берега высохшей реки.
Она смотрела на него и с нарастающим ужасом понимала: этой ловушке больше не за что зацепиться. Он не ушел физически, но его присутствие полностью растворилось, оставив ей лишь отзвук чужого голоса. В попытке поймать его тень, она опять потеряла всего человека.
Вечерний воздух замер. Гроза в этот раз так и не дошла до этого района города.
© Олег Чирков, 2026
*****
Иллюстрация:
Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер
Долина Аоста: Снежная буря, лавина и гроза, 1836–1837 гг.
Институт искусств Чикаго (Чикаго, США)
Возьмем, к примеру, проективную идентификацию. Об этом часто пишут плоско: один человек бессознательно помещает в другого свои вытесняемые, невыносимые части.
Из этой схемы неизбежно рождается иллюзия: один — эдакий зловещий манипулятор, а второй — его беспомощная жертва. Но в этот момент из кадра пропадает важное: проективная идентификация — это не прямое насилие одного над другим (хотя часто аппелирует к нему в опыте). Это глубокий, бессознательный, захватывающий обоих, танец. Процесс, в котором каждый реализует для себя важный сценарий, доступным ему способом. С одной стороны повторяя опыт прошлого, с другой – в бессознательной надежде его перерасти. Методологические схемы психоанализа оживают когда мы возвращаем им феноменологию человеческого быта и амбивалентную динамику.
Стоит придать процессу литературную форму — и уходит мистика, размораживается застывание, а вместо плоского описания появляется пугающая, живая многослойность.
Написал небольшую зарисовку. Надеюсь, в таком зеркале прочесть этот феномен получится тоньше и точнее.
*****
Вечерний чай на веранде пахнет увяданием — смородиновым листом и приближающейся грозой. В такие часы вечер вычитает из вещей цвет и объем, грань между реальным предметом и его отражением в стекле истончается до предела.
— Ты опять молчишь так, будто я в чём-то виноват, — говорит он, не поднимая глаз из телефона. Его палец машинально постукивает по краю чашки, издавая какой-то слишком сухой звук.
Она не отвечает. Смотрит сквозь него, на темнеющий сад, где ветер шевелит полы пожелтевшего тента. Вздох, чуть резче брошенная чайная ложка, испытывающий взгляд.
И тишина, в которой оба перестают дышать.
Его рука замирает. Внутри оседает знакомая тяжесть — покорная готовность быть виноватым во всём, лишь бы остаться нужным. Но в этот раз к привычному подчинению примешалась глухая злость на собственное бессилие. Он не хочет снова оседать под этим весом.
— Да что с тобой в конце концов происходит?! — взрывается он, швыряя салфетку на стол. Его голос дрожит.
Она слегка вздрагивает. На долю секунды на её лице проступает облегчение — капкан захлопнулся, мир снова обрел плотность и границы.
— Вот видишь, — тихо, с грустной победой говорит она, поправляя платок на плечах. — Ты всегда кричишь на меня. Ты опять стал жестоким.
Она думала, что внутри наступит привычный покой. Но триумф длился лишь мгновение. Глядя на его потемневшее лицо, она вдруг ощутила не облегчение, а укол жгучей вины и страх, что опять побеждает.
Она ждала, что он ответит чем-то резким. Уйдет, хлопнув дверью. Ей отчаянно требовалось любое его действие, чтобы подтвердить — он ещё здесь,, он сопротивляется.
Но мужчина не двинулся. Ярость в его глазах погасла мгновенно, не оставив даже пепла. Лицо разгладилось, вернув себе выражение вежливой, пустой маски. Он аккуратно расправил измятый край салфетки, бережно положил её обратно на стол и снова занес палец над остывающей чашкой.
— Да, — тихо, бесцветно согласился он, глядя куда-то сквозь её плечо. — Наверное, ты права. Я стал жестоким.
Звук его пальца, мерно стучащего по чашке, возобновился. Но теперь этот стук казался бесконечно далеким, будто доносился с противоположного берега высохшей реки.
Она смотрела на него и с нарастающим ужасом понимала: этой ловушке больше не за что зацепиться. Он не ушел физически, но его присутствие полностью растворилось, оставив ей лишь отзвук чужого голоса. В попытке поймать его тень, она опять потеряла всего человека.
Вечерний воздух замер. Гроза в этот раз так и не дошла до этого района города.
© Олег Чирков, 2026
*****
Иллюстрация:
Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер
Долина Аоста: Снежная буря, лавина и гроза, 1836–1837 гг.
Институт искусств Чикаго (Чикаго, США)