Стыд

В основе многих невротических проявлений, в том числе и бесконечного стремления к совершенству и непрестанного желания стать «лучшей версией себя», довольно часто обнаруживается токсический стыд. Это тот стыд, который стал незаметным для самого человека, но изо дня в день побуждает его жестко критиковать себя и окружающих. Мы бежим этот марафон за идеальной формой, порой не замечая, как в итоге убегаем от самих себя реальных в попытках не встречаться со своей уязвимостью и переживанием стыда.

Вообще стыд — это важное переживание, можно сказать базовая, во многом необходимая социальная эмоция. Мы, люди, существа глубоко связанные друг с другом, и в древности изгнание из племени означало почти верную гибель. Стыд, судя по всему, и появился как чуткий регулятор, помогающий нам соотносить себя с окружением, чтобы не оказаться в изоляции. Близость нам необходима как воздух, ведь без неё мы теряем смысл жить. Но без стыда и умения осознанно через него проходить настоящая глубокая связь вдолгую вряд ли возможна.

Переживать стыд — занятие крайне болезненное. По сути, это предвестник возможного отчуждения, тогда как одной из важнейших потребностей человека остается соединенность с другими. Стыд — это чувство, которое мы склонны испытывать, когда эта связь прерывается или находится под угрозой, из-за чего возникает риск подвергнуться презрению.

В психологической практике существует важное различие между виной и стыдом. Вина, как правило, живет на уровне поведения и отвечает на вопрос «Что плохого я тебе сделал?». Пережить вину нелегко, но здесь почти всегда просматривается путь назад. Можно извиниться, попробовать искупить содеянное или изменить свое поведение в будущем, и тогда обычно становится легче.

Стыд же заставляет человека задаваться совсем другим вопросом, бьющим по идентичности: «Кто я?». И внутренний критик отвечает: «Я плохой сам по себе, и что бы я ни делал, меня всегда недостаточно». Проблема переносится на всё мое «Я» целиком, заставляя чувствовать себя неполноценным, уязвленным, маленьким и изолированным. Ошибка в поступке субъективно превращается в позор на уровне бытия. В этой точке кажется, что пути назад нет, возникает ощущение «я уже проклят», и рождается понятное желание провалиться сквозь землю или сгореть на месте.

Точно так же в реальной жизни разделяются понятия обычного отказа и тотального отвержения. Если внутри человека живет оголенный провод токсического стыда, то любой бытовой отказ партнера может восприниматься как катастрофа.

Например, близкий говорит: «Я не могу сейчас поговорить, я занят». В норме это просто констатация факта — неготовность встретиться прямо сейчас из-за разности контекстов или усталости. Это отказ, но он не отменяет ценности другого человека. Умение принимать такой отказ — признак зрелости и уважения к границам.

Но для раненного токсическим стыдом человека эта фраза мгновенно искрит тотальным отвержением. Он слышит это как: «Я не хочу говорить с тобой, потому что ты мне неприятен». Происходит сильный удар по идентичности, комната заполняется леденящим одиночеством и беспомощностью. Пока мы бежим от этого страха, любая критика будет восприниматься болезненно.

Мы часто начинаем притягиваться к партнерам на идеализации тех качеств, которые вытесняем в себе, но как только эта пленительная дымка очарования рассеивается, перед нами проступает реальный другой — со своими шрамами и отличиями. И удержаться рядом можно, только научившись уважать эти различия, а значит — неизбежно встретившись со своим собственным стыдом.

Токсический стыд часто представляет собой глубоко усвоенный опыт отсутствия достаточной поддержки в детстве. Нередко в терапии мы имеем дело даже не с самим стыдом, а со страхом стыда.

Еще будучи младенцами, мы можем подвергаться невольному стыжению. Это происходит, когда значимый взрослый дает понять ребенку, что тот не справляется, и не контейнирует его тревогу или отчаяние беспомощности. Мама может сама очень нуждаться в помощи: она устала, не выспалась, не знает, как лучше. Ребенок считывает недовольное лицо, слышит пренебрежительные интонации, чувствует небрежные движения. Личность ребенка во многом формируется в глазах матери. И чтобы выжить и сохранить эту жизненно важную связь, младенец бессознательно выбирает спасительную идентичность: «Это со мной что-то не так, но зато я остаюсь связан с мамой».

Стыд усваивается, становится основой самоощущения, а когда человек вырастает, это чувство может подкрепляться аналогичным обращением со стороны учителей в школе или начальника на работе. Это и есть токсический стыд — вросший под кожу интроект, когда стыдящий другой вовне уже не нужен, человек сам начинает преследовать себя. Чем раньше он интроецирован, тем сильнее это влияет на тип привязанности в отношениях.

При избегающей привязанности, когда родители грубо вторгались и стирали личные границы, взрослый человек стремится удерживаться на безопасной дистанции из страха поглощения. При тревожной привязанности, когда близкие постоянно исчезали, формируется панический страх потери, толкающий к тотальному слиянию с партнером, где легко потерять себя.

Порой мы стыдим наших детей, даже не замечая этого. Например, даже часто повторяемая фраза «Я знаю, ты можешь лучше», сказанная с подтекстом, что сделанное тобой сейчас недостаточно хорошо, способна прочно вбить в ребенка чувство неполноценности.

Это и один из путей к формированию ложного идеального «Я» и нарциссическому вектору развития, где вытесняются настоящие переживания, а в почете остаются только контроль и успех. Любая ошибка в такой системе становится постыдным личным провалом, а развивающую обратную связь становится невозможно воспринимать. К среднему возрасту резервы могут истощиться, человек выгорает и встречается с депрессивными состояниями.

Более того взрослые нередко переносят свой стыд на детей. Когда ребенок шалит в магазине при всех, ему самому обычно не стыдно — стыдно родителям перед окружающими. Но они далеко не всегда могут пережить это свое неприятное чувство и, чтобы побыстрее избавиться от него, переносят аффект на ребенка, фигурально заражая его фразами: «Ну что же ты, не можешь поаккуратнее?» или «Как тебе не стыдно!». После этого ребенку становится очень просто во всем винить самого себя.

Переживание стыда имеет под собой четкую телесную основу. В отличие от вины, которая часто втягивает других в процесс переживания, стыд изолирует. При этом изолированность создает именно взгляд другого, порой даже молчаливый. Стыд людьми практически не распознается в моменте, первыми его маркеры обычно замечают только психотерапевты.

В феноменологии стыда выделяется целый ряд телесных признаков. Голова может втягиваться в плечи, человек сжимается, стремясь стать меньше в размерах, и у него возникает отчетливое желание спрятаться. Происходит глубокий выдох или замирание дыхания. Нередко краснеют шея и лицо — это возбуждение, которое прерывается блокировкой дыхания и физической скованностью. Веки опускаются, контакт глаз полностью избегается, а на лице может застывать маска, напоминающая ощущение «потери лица».

Учитывая, что само тело может становиться поводом для стыда, здесь образуется своего рода двойная петля переживаний, мешающая психологическому проживанию. Когда телесный опыт презирается или высмеивается, он как будто остается заблокированным в теле, не преобразовываясь в полноценный психический процесс. В результате стыд соматизируется и усугубляется.

В шахматах есть понятие «цунгцванг» — положение, когда любой ход игрока только ухудшит его позицию. Стыд, который не получается прожить, — это своего рода психологический цунгцванг. Любое действие или бездействие человека, затопленного этим чувством, субъективно усугубляет ситуацию и ведет к психологическому проигрышу — потере собственного «Я».

Возникает ощущение: «Что бы я ни сделал, я уже недостаточно хорошо». Человек проваливается в неясное ощущение дискомфортной темноты, холода и бессилия, где главным ингредиентом неосознаваемого стыда становится чувство тотальной беспомощности.

Стыд — это самомаскирующаяся эмоция. Неспособность выдерживать её болезненность приводит к мгновенному включению защитных механизмов. Стыд часто превращается в клей, фиксирующий и удерживающий на месте большинство наших психологических защит. Из-за этого он становится сильным тормозом в обучении и развитии, выдергивая человека из полноценного контакта с миром.

Малейшее приближение к ситуации потенциального стыжения часто заставляет человека маскировать стыд другими проявлениями. Одной из таких масок становятся злость, гнев или даже ярость. Испытывать злость людям обычно легче, поскольку она дает краткосрочный выброс энергии и прилив сил для сопротивления или побега. Стыд же, напротив, обесточивает организм. Злость, не имея конкретного адресата вовне и будучи развернутой на себя, превращается в аутоагрессию, которая стратегически выматывает и может вести к паническим атакам или депрессивным состояниям.

Но даже когда эта злость нацелена наружу, это чаще проективная цель. Невольными адресатами становятся те, кто ближе, уязвимее и часто не защищен. Понимание того, что ты делаешь больно любимым людям, может приводить к «стыду стыда» и страху стыда, загоняя проблему еще глубже. Опознать истинных адресатов своего отвращения сложно, ведь это обычно те, чья любовь была нам жизненно необходима, а стыд как раз и появился, чтобы сохранить с ними связь.

Часто активно стыдят других те люди, которые сами глубоко находятся в стыде — они делают это проективно, чтобы не встречаться со своим чувством.

Другой личиной стыда становятся неуязвимость и контрзависимость. Когда доступа к стыду нет, человек блокирует свои болевые участки, создавая впечатление, что ему всё как с гуся вода. Он может быть вполне доброжелательным, но подлинного доступа к нему нет, что препятствует формированию глубинной связи. Сюда же относится проскакивание уязвимости в отношениях. Когда приближаться эмоционально слишком страшно, в близких отношениях партнеры могут сразу уходить в физический секс. Телесное сближение произошло, а психологической Встречи не случилось, из-за чего впоследствии часто остается лишь ощущение отвращения, тоски и пустоты.

Иногда защитой становится бесстыдство, эпатаж и цинизм. Это форма борьбы со стыдом через отлёт в противоположную полярность. Чувствительность блокируется настолько, что превращается в демонстративное совершение общепринято стыдных вещей с посылом «мне с этим прекрасно» (подобный феномен часто помогает молодежи преодолевать стыд не через аутентичное проживание, а через его тотальное отрицание). Это своеобразный протест против стыда, который одновременно служит маркером того, как много в окружении может быть лжи и лицемерия.

Наконец, стыд прячется за застенчивостью и смущением. Застенчивость — это естественная фаза развития отношений, здоровое чувство, формирующее способность нравиться окружающим через игривость. В детстве если взрослые принимают эту игру, у ребенка формируется позитивное самоощущение. Но если они вторгаются пристальным неодобрением, возникает застревание в стыде.

Смущение является своего рода передним краем стыда, «свернутым восторгом». В норме это тёплое, слегка дискомфортное чувство, регулирующее степень близости. Если не спешить и другие принимают мое смущение, то стыд растворяется в принятии. Но стоит поспешить — и этот горделивый восторг рискует обернуться фиаско, смущение становится болезненным стыдом и заставляет человека замереть в желании спрятаться.

В гештальт-терапии стыд рассматривается основательно и глубоко, постепенно смещая акцент с того, что происходит исключительно внутри человека, на то, что происходит в контакте и диалоге. Человеческое взаимодействие здесь описывается через теорию поля, где опыт взаимозависим: не только другой влияет на меня, но и я влияю на другого.

Наблюдающий влияет на наблюдаемое. Это важный момент, так как человек в стыде чувствует себя объектом наблюдения — по сути, предметом, который рассматривают, что стыдит его еще сильнее. Но парадокс в том, что стыдящий человек одновременно является активным наблюдателем, он субъект, а не просто объект. Стыд — это не его личный изолированный феномен, это то, что разворачивается между людьми.

Противоположностью стыда в культуре индивидуализма часто называют самоуважение и гордость. В этой парадигме подразумевается, что «Я» самодостаточно, а работа со стыдом предполагает развитие инструментальных навыков: держать телесную устойчивость, смотреть в глаза собеседнику, прямо говорить о важном. Предполагается, что выражение себя предопределяет способность справляться со стыдом.

В полевой же перспективе стыду противостоит близость, представляющая собой процесс восстановления связанности с другими в поле. Пока нет близости, помочь человеку как-то обойтись со своим токсичным стыдом бывает крайне сложно — любые инструментальные попытки могут приводить лишь к еще большему стыду. Стыд здесь не является чем-то постыдным, что требуется преодолеть волевым усилием. Это скорее сигнал о прерывании связанности и недостатке поддержки.

Приоритетность близости как процесса, где восприимчивость играет главную роль перед инструментальным отношением к стыду, важна не только в терапии, но и в педагогике. Наша культура во многом пропитана стыжением, и мы часто становимся её невольными агентами: стремясь из лучших побуждений объяснить человеку очевидно разумные вещи, но не установив достаточного доверия, мы действуем в индивидуальной парадигме и рискуем лишь усилить его неосознаваемый стыд.

В одном исследовании у опытных психотерапевтов спрашивали как бы они описали стыд. Из огромного массива метафор всё их многообразие свелось к трем главным проблемным темам, маркирующим стыд: изоляция, беспомощность и ранимость. Когда же их спросили, что по их мнению помогает справлятья с переживанием стыда – удалось виделить другие темы: знания (как устроен стыд у себя и других), отношения (принятие и сочувствие с акцентом на самоподдержку) и творчество (способность творчески себя реализовывать).

Один из жизнеспособных способов справиться с въевшимся токсическим стыдом — это не пытаться с ним воевать и не стремиться стереть его с лица земли. Ему важно дать право быть, легализовать его и научиться проживать, постепенно восстанавливая чувствительность в этом месте. Это необходимо, чтобы выдерживать внимание других и дифференцировать ситуации: где действительно полезно скорректировать свое поведение (здоровый стыд), а где важно защищаться, уходя от контакта или возвращая отвращение тем, кто стыдит.

В психотерапии это всегда вызов, так как сама ситуация терапии является положением усугубления стыда и зоной повышенного риска из-за открытости пред оценивающим взором. При затопленности стыдом любое действие или бездействие терапевта может трактоваться клиентом как стыжение — это во многом прогулка по минному полю.

Если терапевт не знает свой стыд и не умеет с ним обходиться, помочь другому вряд ли получится. В попытках помочь терапевты неизбежно сталкиваются со своим собственным стыдом, повышенной самокритичностью и стыдом причинять стыд другому, проходя через свое личное кладбище похороненных попыток помочь. Самый распространенный способ для терапевта скрыть свой стыд — это начать задавать много вопросов. Вопросы часто действуют как прожектор: они разоблачают и объективируют клиента, надежно скрывают самого терапевта и могут лишь усиливать действие стыда.

Поэтому критически важна работа не инструментальной включенностью, а присутствием терапевта — его способностью делиться собой и своими реальными переживаниями в контакте. Когда терапевт делится собой, в этом нет давления, это не попытка вскрыть границу.

При работе со стыдом важно увидеть и феноменологически описать человека шире, чем он видит себя сам под давлением внутреннего критика. Полезно заметить то хорошее, что ускользает от него, но заметно со стороны, чтобы он увидел отраженными свои ценные части и смог обнаружить, какие еще чувства есть в поле его «Я».

Работа со стыдом — это работа со всей эмоциональной осознанностью, ведь стыд часто упакован в сложную смесь чувств, где у каждого человека свой индивидуальный паттерн.

На пути самостоятельной и терапевтической практики самоподдержки могут быть полезны следующие ориентиры:

• Развитие самосострадания. Исследования показывают, что умение сочувствовать себе и развитое сострадание к себе бывают гораздо важнее высокой самооценки. Низкая самооценка обычно оказывает мало негативного влияния на людей с высоким уровнем сострадания к себе, помогая эффективно справляться с самокритикой.
• Обращение к опыту тепла. Важно выявлять и вспоминать прошлые переживания тепла, отзывчивости и принадлежности. Воспоминания о тепле способны смягчать влияние стыда при депрессивных состояниях. Критика и теплота — это не два конца одного континуума, а скорее два отдельных процесса, и тщательное выявление ресурсов теплоты крайне важно для содействия самосостраданию. На этом строится работа с метафорической фигурой хорошего родителя и терапия привязанности. Мы не можем изменить прошлое, но можем строить новые нейронные связи и перепрошивать телесный опыт через воображение и интернализацию заботы. А то, что нельзя получить от себя или других, — придется отгоревать, ведь часто именно на пепелище работы горя и вырастает настоящая близость.
• Легализация злости. Порой именно невозможность разозлиться и вернуть отвращение, повернутое в результате стыжения на себя, удерживает стыд внутри. Как только удается осознать вытесняемый источник стыда, рождается злость. Если её признать, она дает силы развернуть агрессию изнутри наружу (в прямом или символическом контакте с адресатом), и тогда стыд перестает быть токсичным. При этом важно помнить: не стоит винить врагов только ради снижения нагрузки. Стыд бывает полезен, когда он побуждает людей менять поведение, несущее страдания другим.
• Снижение нагрузки стыжения в коммуникации. Помня о том, что стыжение — это попытка отобрать достоинство другого человека, в общении полезно использовать «Я-высказывания» и протоколы экологичной обратной связи. Без доверительных отношений любые объяснения разумных вещей человеку с чувствительным отношением к критике, скорее всего, будут малоэффективны.
• Творческая самореализация. Использование различных форм творчества позволяет войти в состояние потока и дать нашему «Я» больше необходимой спонтанности.

Движение к себе реальному, уязвимому и многогранному постепенно переплавляет перфекционизм в сочувствие. Так наши раны могут со временем превращаться в шрамы. Они больше не кровоточат, но остаются чувствительными на всю жизнь, превращаясь в наши уникальные судьбоносные татуировки. Близость вдолгую — это не просто везение, а кропотливый труд раз за разом не врать самому себе, прояснять, проговаривать свои чувства и выдерживать чувства другого. Когда близость — это танец, то даже если ошибся, можно просто танцевать дальше.

Гештальт-терапия предполагает прежде всего диалогичное, феноменологическое исследование — то есть изучение того, что реально происходит, а не того, что должно происходить. Все схемы и описания вторичны: мы можем опираться на них только как на гипотезы, всегда сверяясь с тем, как это ощущает сам человек.

Терапевт — эксперт по процессу, но не по контенту жизни клиента. Предпринимая шаги в сторону распознавания и принятия стыда, мы решаем больше чем утилитарную задачу — это путь к большей свободе и ответственности через вызов и сострадание к себе.

Иллюстрация:
Пауль Клее. Призрак гения. 1922. Шотландская национальная галерея, Эдинбург