Мой короткий ответ звучит так: проблемы, в основе которых лежат сложные адаптационные схемы психики, с которыми мы живем десятилетиями, невозможно решить за одну-две встречи.
Чтобы ответить развёрнуто, стоит повнимательнее посмотреть на то, что происходит в терапии.
Для начала я бы заметил, что к психотерапевту приходят обычно уже с нерешаемыми обычной логикой ситуациями, с которыми не получается разобраться просто «включив мозги» или выписав все «за» и «против», чаще даже непонятно, что не так, могут быть лишь смутные ощущения, к которым непонятно как подступаться. Или прикладываешь усилия, а потом снова оказываешься там же, откуда пытался уйти, как будто ходишь по заколдованному кругу. Про клинические случаи отдельный разговор, там и не встаёт вопрос о долгосрочности.
Не давая себе труда и времени исследовать и внимательно разглядеть как устроен внутренний опыт человека, некоторые горе-психологи предлагают универсальные объяснения и рецепты как быстро убрать поверхностные симптомы, но в результате можно получить еще более сложную ситуацию. Например, перестал срываться на близких, но почему-то появились панические атаки. Ушла психосоматика, но почему-то обострились хронические заболевания. Стал более позитивно мыслить, но почему-то накатывает депрессия. Но самое неприятное, что некоторые эффекты могут проявиться лишь спустя время, и разбираться тогда может оказаться еще сложнее.
В основе многих непонятных проблем психологического толка, при должном внимании, можно обнаружить неочевидные дилеммы и конфликты, сформированные ранее как способ адаптации к ситуациям, которые когда-то не получилось решить целостно, то есть прожить и отпустить. Справиться получилось лишь ценой урезания чувствительности. И в результате возникают участки опыта, где мышление, чувства и тело становятся ригидными, реакции ограниченными, а значит проходить через стрессовые ситуации дальше становится труднее или вообще невозможно.
Позже обстоятельства жизни меняются, но такой урезанный способ адаптации остается и это начинает мешать отношениям, самореализации, развитию. Но так как когда-то именно такой способ адаптации помог справиться, а иногда и банально выжить, проблема с которой приходят в терапию, к этому моменту уже стала частью «несущей конструкции» психических и нейробиологических процессов. Теперь это усложняет жизнь, но организм (когнитивно, эмоционально, телесно) будет изощренно сопротивляться встрече с реальностью в этом месте. Поэтому такие случаи и не получается решать простой логикой последовательных действий.
То, что предлагает гештальт-терапия, это расширение осознавания в месте трудного опыта, чтобы человек мог действовать там более спонтанно и устойчиво, и стал свободнее в своём выборе. Место трудного опыта - это где у меня не получается справляться, я не могу там встречаться со своими чувствами и проживать их, мышление и тело становятся менее гибкими и адаптивными. Я пытаюсь быстро проскочить это место, или вообще не допускать даже малейшего приближения туда. Или компенсировать это суррогатами любви извне (так и формируется разного рода зависимое поведение). Но в любом случае я сворачиваю там свой контакт с реальностью, даже когда уже никакой угрозы безопасности нет. В детстве это стало наилучшим из возможных способов удержать важную связь со значимыми взрослыми, так организм в своё время справился, адаптировался к ситуации риска отвержения, но ценой снижения чувствительности или сверхчувствительности. Рационализировать и обесценивать, убегать или слипаться, прятаться или улетать в аффект, всё что угодно, но только не проживать, потому что проживать это как потерю раньше было просто невозможно, не было достаточно ресурсов. Но теперь эта неспособность перерабатывать похожие ситуации психически мешает мне полноценно реализовывать свои потребности и полнокровно жить.
Чтобы добиться расширения осознавания в этом месте важно заметить себя в этой ригидности сегодня. И не просто интеллектуально, а целостно, то есть ещё и эмоционально, и телесно, а для этого необходимо там хоть на мгновение задержаться. Но именно этого опыта организм и пытается избежать. При этом, пока прошлый гештальт не закрыт и целостной формы проживания нет - раз за разом я буду неосознанно возвращать себя сюда в надежде все-таки завершить это «красиво» и выдохнуть. И вот в этом месте возникает парадоксальная ситуация: чтобы закрыть этот гештальт, необходимо встретиться со своими переживаниями, но, одновременно, это избегается всеми возможными средствами, ведь именно так и получилось когда-то справиться со сложной ситуацией.
И задача терапевта - помочь клиенту начать это осознавать. И это трудно, потому что осознавание будет приближать человека ровно туда, откуда хочется сбежать. Более того, это будет происходить не где-то «там и тогда», а прямо «здесь и сейчас» в отношениях с терапевтом. И терапевту, как правило, первому придется замечать этот процесс и в том числе и своё участие в нем - интеллектуально, телесно, эмоционально, встречаясь как со своими «родными», так и контр-переносными переживаниями. И, вот, вместо того, чтобы стараться избавлять клиента от боли, важно помогать ему её заметить и начать исследовать. То есть терапевту важно удерживать своё и его внимание в точке фрустрации, чтобы исследовать то, как устроен здесь опыт и клиент смог его переживать, а не убегать из него. При том, что клиент будет всеми доступными способами оттуда своё внимание и внимание терапевта уводить. И необходимо время, чтобы сформировался крепкий терапевтический альянс, где достаточно доверия и безопасности между терапевтом и клиентом, чтобы можно было для начала это просто заметить.
Потому что сначала переживаться клиентом это может как фрустрирование его ожиданий. Отчасти это так и есть, но именно это и может продвинуть дальше клиента - получить опыт того, как его ожидания не оправдываются, но он, оказывается, может это пережить и не умереть. Пройти через широкий спектр переживаний, которые до этого были не доступны, отгоревать потерю невозможности быть всемогущим и идеальным, - то есть по сути оживить это место в теле, чтобы быть способным встречаться с такими ситуациями дальше, в том числе, чтобы быть способным идти на риск встречи с таковыми в будущем.
Это редко получается с первого раза, ведь чувствительность здесь ограничена, а значит сложно понимать, где у меня есть ресурсы идти в боль, а где важно остановится, чтобы не ревматратизироваться. И задача терапевта помогать постепенно восстановить чувствительность, чтобы человек мог сам рулить этим процессом. Поэтому это не прямолинейный процесс, это скорее очень медленное колебательное движение туда-сюда с постепенным расширением осознавания и чувствительности. И задача терапевта не избавлять от боли, а помогать клиенту ориентируясь на нее, слушая себя в этом месте, научиться регулировать свою скорость, ритм, темп, развивая тем самым своё присутствие.
Стремление избавить другого об боли так понятно по-человечески, но в терапии это становится «медвежьей услугой», потому что это будет как раз поддерживать невроз, справиться с которым и приходит человек, и поэтому задача не в том, чтобы от этой боли избавить, а, наоборот, помочь с ней встретиться, познакомиться и пройти насквозь. Чтобы была возможность это делать дальше самостоятельно, ведь боль неизбежная часть жизни. В страдания она превращается только когда нет возможности её пережить.
Когда же боль может быть полнокровно прожита благодаря присутствию в «здесь и сейчас» она превращается в красоту, как законченную целостную форму самовыражения и встречи с Другим. Но здесь важен следущий момент, если терапевт организует эту встречу, не присутствуя, исключительно рационально, с холодным сердцем, то клиент будет чувствовать себя обьектом и закроется еще сильнее, его отсутствие возрастет. Потому так важно со-чувствие боли клиента терапевтом через его присутствие. Это значит терапевту придется встречаться с полным спектром своих переживаний, в том числе, и со своей болью. Но если опыта проходить всё это насквозь нет, то понятно стремление избавить от боли другого, оно появляется из нежелания встречаться со своей.
Но это, конечно, не всё. Дальше есть еще (не) одна важная парадоксальная дилемма. Чтобы клиенту получилось идти в такие сложные переживания необходимы доверительные безопасные отношения с терапевтом, на первых порах часто строящиеся на положительном переносе, то есть идеализации. А значит будет крайне сложно злиться на своего терапевта, но восстановить важно весь спектр чувств. Поэтому сначала придется разочароваться в терапевте. А терапевту выдерживать злость, направленную на себя по мере приближения клиента к своей боли. И это в лучшем случае, потому что в худшем, человек просто уходит из терапии. Впрочем это не так уж и плохо, поскольку клиент может попробовать найти такого терапевта, кто будет достаточно чувствителен, чтобы замечать всю сложность ситуации и никуда клиента не тянуть, не торопить, позволяя изменениям происходить естественным образом.
Таких мест в терапии может возникать множество, поскольку это в некотором роде движение по спирали, где на каждом новом витке могут обнаруживаться новые защитные механизмы, и прежде чем пытаться что-то делать с ними, полезно их заметить, исследовать и только тогда уже решать, стоит ли с ними что-то делать или оставить их на месте и себя в покое, и тогда говорят о принятии себя и своих ограничений. Парадоксальность в том, что оказывается, когда удаётся замедлиться и хорошенько рассмотреть реальность, саморегуляция организма может восстанавливаться и проблема уходит не в результате вмешательства извне, а потому что сам человек становится гибче, свободнее в своих выборах, находит и реализует подчас другие более креативные и адекватные сегодняшним реалиям методы адаптации.
Вот на всё это и необходимо время: иногда месяцы, иногда годы. Попытки решать нетривиальные ситуации с наскока, в лоб, без должного внимания ко всей сложности адаптационных механизмов психики, приводят лишь к укреплению психологических защит в местах трудного опыта. Поэтому и работает именно долгосрочная психотерапия.
*****
Если вам интересна эта тема, то рекомендую почитать еще заметку - "Искусство оставаться в контакте: зачем нам долгосрочная терапия", где я поделился своими переживаниями в личной терапии.
Чтобы ответить развёрнуто, стоит повнимательнее посмотреть на то, что происходит в терапии.
Для начала я бы заметил, что к психотерапевту приходят обычно уже с нерешаемыми обычной логикой ситуациями, с которыми не получается разобраться просто «включив мозги» или выписав все «за» и «против», чаще даже непонятно, что не так, могут быть лишь смутные ощущения, к которым непонятно как подступаться. Или прикладываешь усилия, а потом снова оказываешься там же, откуда пытался уйти, как будто ходишь по заколдованному кругу. Про клинические случаи отдельный разговор, там и не встаёт вопрос о долгосрочности.
Не давая себе труда и времени исследовать и внимательно разглядеть как устроен внутренний опыт человека, некоторые горе-психологи предлагают универсальные объяснения и рецепты как быстро убрать поверхностные симптомы, но в результате можно получить еще более сложную ситуацию. Например, перестал срываться на близких, но почему-то появились панические атаки. Ушла психосоматика, но почему-то обострились хронические заболевания. Стал более позитивно мыслить, но почему-то накатывает депрессия. Но самое неприятное, что некоторые эффекты могут проявиться лишь спустя время, и разбираться тогда может оказаться еще сложнее.
В основе многих непонятных проблем психологического толка, при должном внимании, можно обнаружить неочевидные дилеммы и конфликты, сформированные ранее как способ адаптации к ситуациям, которые когда-то не получилось решить целостно, то есть прожить и отпустить. Справиться получилось лишь ценой урезания чувствительности. И в результате возникают участки опыта, где мышление, чувства и тело становятся ригидными, реакции ограниченными, а значит проходить через стрессовые ситуации дальше становится труднее или вообще невозможно.
Позже обстоятельства жизни меняются, но такой урезанный способ адаптации остается и это начинает мешать отношениям, самореализации, развитию. Но так как когда-то именно такой способ адаптации помог справиться, а иногда и банально выжить, проблема с которой приходят в терапию, к этому моменту уже стала частью «несущей конструкции» психических и нейробиологических процессов. Теперь это усложняет жизнь, но организм (когнитивно, эмоционально, телесно) будет изощренно сопротивляться встрече с реальностью в этом месте. Поэтому такие случаи и не получается решать простой логикой последовательных действий.
То, что предлагает гештальт-терапия, это расширение осознавания в месте трудного опыта, чтобы человек мог действовать там более спонтанно и устойчиво, и стал свободнее в своём выборе. Место трудного опыта - это где у меня не получается справляться, я не могу там встречаться со своими чувствами и проживать их, мышление и тело становятся менее гибкими и адаптивными. Я пытаюсь быстро проскочить это место, или вообще не допускать даже малейшего приближения туда. Или компенсировать это суррогатами любви извне (так и формируется разного рода зависимое поведение). Но в любом случае я сворачиваю там свой контакт с реальностью, даже когда уже никакой угрозы безопасности нет. В детстве это стало наилучшим из возможных способов удержать важную связь со значимыми взрослыми, так организм в своё время справился, адаптировался к ситуации риска отвержения, но ценой снижения чувствительности или сверхчувствительности. Рационализировать и обесценивать, убегать или слипаться, прятаться или улетать в аффект, всё что угодно, но только не проживать, потому что проживать это как потерю раньше было просто невозможно, не было достаточно ресурсов. Но теперь эта неспособность перерабатывать похожие ситуации психически мешает мне полноценно реализовывать свои потребности и полнокровно жить.
Чтобы добиться расширения осознавания в этом месте важно заметить себя в этой ригидности сегодня. И не просто интеллектуально, а целостно, то есть ещё и эмоционально, и телесно, а для этого необходимо там хоть на мгновение задержаться. Но именно этого опыта организм и пытается избежать. При этом, пока прошлый гештальт не закрыт и целостной формы проживания нет - раз за разом я буду неосознанно возвращать себя сюда в надежде все-таки завершить это «красиво» и выдохнуть. И вот в этом месте возникает парадоксальная ситуация: чтобы закрыть этот гештальт, необходимо встретиться со своими переживаниями, но, одновременно, это избегается всеми возможными средствами, ведь именно так и получилось когда-то справиться со сложной ситуацией.
И задача терапевта - помочь клиенту начать это осознавать. И это трудно, потому что осознавание будет приближать человека ровно туда, откуда хочется сбежать. Более того, это будет происходить не где-то «там и тогда», а прямо «здесь и сейчас» в отношениях с терапевтом. И терапевту, как правило, первому придется замечать этот процесс и в том числе и своё участие в нем - интеллектуально, телесно, эмоционально, встречаясь как со своими «родными», так и контр-переносными переживаниями. И, вот, вместо того, чтобы стараться избавлять клиента от боли, важно помогать ему её заметить и начать исследовать. То есть терапевту важно удерживать своё и его внимание в точке фрустрации, чтобы исследовать то, как устроен здесь опыт и клиент смог его переживать, а не убегать из него. При том, что клиент будет всеми доступными способами оттуда своё внимание и внимание терапевта уводить. И необходимо время, чтобы сформировался крепкий терапевтический альянс, где достаточно доверия и безопасности между терапевтом и клиентом, чтобы можно было для начала это просто заметить.
Потому что сначала переживаться клиентом это может как фрустрирование его ожиданий. Отчасти это так и есть, но именно это и может продвинуть дальше клиента - получить опыт того, как его ожидания не оправдываются, но он, оказывается, может это пережить и не умереть. Пройти через широкий спектр переживаний, которые до этого были не доступны, отгоревать потерю невозможности быть всемогущим и идеальным, - то есть по сути оживить это место в теле, чтобы быть способным встречаться с такими ситуациями дальше, в том числе, чтобы быть способным идти на риск встречи с таковыми в будущем.
Это редко получается с первого раза, ведь чувствительность здесь ограничена, а значит сложно понимать, где у меня есть ресурсы идти в боль, а где важно остановится, чтобы не ревматратизироваться. И задача терапевта помогать постепенно восстановить чувствительность, чтобы человек мог сам рулить этим процессом. Поэтому это не прямолинейный процесс, это скорее очень медленное колебательное движение туда-сюда с постепенным расширением осознавания и чувствительности. И задача терапевта не избавлять от боли, а помогать клиенту ориентируясь на нее, слушая себя в этом месте, научиться регулировать свою скорость, ритм, темп, развивая тем самым своё присутствие.
Стремление избавить другого об боли так понятно по-человечески, но в терапии это становится «медвежьей услугой», потому что это будет как раз поддерживать невроз, справиться с которым и приходит человек, и поэтому задача не в том, чтобы от этой боли избавить, а, наоборот, помочь с ней встретиться, познакомиться и пройти насквозь. Чтобы была возможность это делать дальше самостоятельно, ведь боль неизбежная часть жизни. В страдания она превращается только когда нет возможности её пережить.
Когда же боль может быть полнокровно прожита благодаря присутствию в «здесь и сейчас» она превращается в красоту, как законченную целостную форму самовыражения и встречи с Другим. Но здесь важен следущий момент, если терапевт организует эту встречу, не присутствуя, исключительно рационально, с холодным сердцем, то клиент будет чувствовать себя обьектом и закроется еще сильнее, его отсутствие возрастет. Потому так важно со-чувствие боли клиента терапевтом через его присутствие. Это значит терапевту придется встречаться с полным спектром своих переживаний, в том числе, и со своей болью. Но если опыта проходить всё это насквозь нет, то понятно стремление избавить от боли другого, оно появляется из нежелания встречаться со своей.
Но это, конечно, не всё. Дальше есть еще (не) одна важная парадоксальная дилемма. Чтобы клиенту получилось идти в такие сложные переживания необходимы доверительные безопасные отношения с терапевтом, на первых порах часто строящиеся на положительном переносе, то есть идеализации. А значит будет крайне сложно злиться на своего терапевта, но восстановить важно весь спектр чувств. Поэтому сначала придется разочароваться в терапевте. А терапевту выдерживать злость, направленную на себя по мере приближения клиента к своей боли. И это в лучшем случае, потому что в худшем, человек просто уходит из терапии. Впрочем это не так уж и плохо, поскольку клиент может попробовать найти такого терапевта, кто будет достаточно чувствителен, чтобы замечать всю сложность ситуации и никуда клиента не тянуть, не торопить, позволяя изменениям происходить естественным образом.
Таких мест в терапии может возникать множество, поскольку это в некотором роде движение по спирали, где на каждом новом витке могут обнаруживаться новые защитные механизмы, и прежде чем пытаться что-то делать с ними, полезно их заметить, исследовать и только тогда уже решать, стоит ли с ними что-то делать или оставить их на месте и себя в покое, и тогда говорят о принятии себя и своих ограничений. Парадоксальность в том, что оказывается, когда удаётся замедлиться и хорошенько рассмотреть реальность, саморегуляция организма может восстанавливаться и проблема уходит не в результате вмешательства извне, а потому что сам человек становится гибче, свободнее в своих выборах, находит и реализует подчас другие более креативные и адекватные сегодняшним реалиям методы адаптации.
Вот на всё это и необходимо время: иногда месяцы, иногда годы. Попытки решать нетривиальные ситуации с наскока, в лоб, без должного внимания ко всей сложности адаптационных механизмов психики, приводят лишь к укреплению психологических защит в местах трудного опыта. Поэтому и работает именно долгосрочная психотерапия.
*****
Если вам интересна эта тема, то рекомендую почитать еще заметку - "Искусство оставаться в контакте: зачем нам долгосрочная терапия", где я поделился своими переживаниями в личной терапии.
*****
В оформлении заметки использована репродукция картины:
Винсент ван Гог
«Цветущие ветки миндаля», 1890
Музей Ван Гога, Амстердам (Нидерланды)
В оформлении заметки использована репродукция картины:
Винсент ван Гог
«Цветущие ветки миндаля», 1890
Музей Ван Гога, Амстердам (Нидерланды)